Отца выписывали двадцать четвертого октября, а двадцать шестого мы уезжали в санаторий. Я помнил, какое первое впечатление произвела на меня больница – ужаса, боли и смерти, я ощущал запахи лекарств и больничной пищи, и мне хотелось скрыться отсюда, заткнуть нос и больше не приходить. Сегодня все казалось приятнее, потому что и повод вернуться в больницу – тоже радостный. Я обещал отцу прийти к двенадцати, когда ему отдадут выписку, но примчался пораньше. Остановившись у калитки, я достал сигареты из кармана пальто.

– Зажигалки не будет? – окликнул я стоявшего неподалеку санитара, и тот кинул мне ее прямо в руки. Прикурив, я блаженно затянулся и прикрыл глаза. До двенадцати еще оставался целый час, поэтому курил я размеренно, не торопясь, наслаждаясь каждой затяжкой и вкусом табака.

– Угостишь?

Я покосился на женщину, подошедшую ко мне сбоку.

– Закончились.

– Не ври, – покачала головой Маргарита. – Ты убирал в карман целую пачку.

Нехотя я все-таки достал бело-красную коробочку из кармана и небрежно кинул ее Маргарите в руки. Она ловко ее поймала и достала одну. Правда, едва затянулась, сразу закашлялась, словно никогда не курила, а теперь просто пыталась составить мне компанию.

– Давай поговорим, – попросила она.

– Ты опять? Даже к больнице приперлась… – вздохнул я.

– Пожалуйста, Рудольф. Я не займу много твоего времени.

Я мельком глянул на экран смартфона, показывавший крупными цифрами «11:10», и согласно кивнул.

– Ладно, у тебя полчаса.

На лице Маргариты расцвела улыбка.

– Тут есть кафетерий через пару кварталов, пойдем туда. Не будем же мы тут толкаться, у больницы.

– Хрен с тобой, пойдем, – отмахнулся я.

Маргарита точно была из женщин-пиявок, которые как вцепятся, так черта с два отпустят. Она шла чуть впереди меня, и я разглядывал ее точеный силуэт с перетянутой поясом пальто талией, стройными ногами, казавшимися еще длиннее из-за сапог на высоких каблуках. На этих платформах она была повыше меня. Я чуть отставал и тащился за ней неохотно, постоянно смотря на время и гадая: а полчаса уже идут или начнут свой отсчет с момента, когда мы сядем в кафе?

Она толкнула дверь в уютное заведение, оформленное в прованском стиле: все в легких потертостях и мелких цветах, приглушенные фисташковые и сиреневые оттенки. Судя по меню, здесь в основном готовили сладости и кофе. Утром в будний день почти все столики были свободны, за исключением некоторых в уголках, где сидели фрилансеры с ноутбуками и в наушниках.

Мы присели за стол подальше от всех, и от барной стойки в том числе. Маргарита не стала смотреть меню, а вот я углубился в изучение десертов, только чтобы не поднимать на нее взгляд.

– Говори, что хотела, – пробубнил я, когда мы сделали заказ.

Она молчала, тарабаня красными ноготками по стеклянной поверхности столика.

– Хотела на тебя посмотреть, – вздохнула она, – поближе, а не на бегу. Спасибо, что согласился, для меня это важно…

– Хватит меня разглядывать. Ты поговорить хотела. Если хочешь попялиться на кого-нибудь – в театр сходи, – буркнул я, но уже беззлобно, скорее не сдержавшись, чем в действительности от обиды.

– Рудь, давай попробуем начать общаться? Понимаю, прошло восемнадцать лет, я совершенно тебя не знаю, только по новостям в шахматных журналах. – Маргарита поджала губы. – Но я хотела бы и с другой стороны тебя узнать. Никогда не поздно все исправить.

– Бывает, что поздно… – задумчиво протянул я, пока официантка ставила передо мной латте с корицей, а перед ней – скучный американо.

– Но это ведь не так.

– Ты бросила меня, а теперь просишь, чтобы я с тобой общался. Бездарно тратишь полчаса, маменька, – буркнул я.

В ее глазах блеснули слезы, женский плач был невыносим для меня, и я уставился в чашку, на расползающийся по молочной пене рисунок веточки.

– Прости меня, если сможешь, – негромко сказала она. – Я прошу у тебя прощения, что бросила. И не буду оправдываться в этот раз, ты сам все понимаешь, уже взрослый ведь мальчик.

Я поджал губы, упрямо пялясь в кружку, и услышал, что Маргарита засобиралась. Она взяла со стола телефон и сумочку, из которой достала синюю купюру, и оставила ее на столе.

– Если захочешь когда-нибудь поговорить, то я тренирую детей в Академии волейбола по понедельникам, средам и пятницам. Если вдруг тебе понадобится помощь…

Она не договорила. Я молчал, стискивая в руках салфетку все крепче и пытаясь распознать, что ею движет – затаенное, спрятанное чувство вины или настоящее желание общаться. И стало ясно: пока я с ней не поговорю по-человечески, никогда этого не узнаю.

Маргарита уже было развернулась, чтобы выйти, но я все-таки поднял взгляд на ее спину, еще раз посмотрев на прилизанную прическу.

– Всегда мечтал научиться играть в волейбол, – произнес я, конечно немного лукавя, но подвижный спорт мне бы не помешал. – Давай попробуем общаться. Запиши мой номер.

Маргарита резко развернулась, оказавшись возле меня в два шага, и крепко стиснула в объятиях. Я сидел истуканом, чувствуя ее дрожь, и смог только неловко погладить по спине.

– Ну-ну, для объятий пока рановато, – отшутился я, а потом продиктовал цифры своего номера. – Только я сейчас на месяц уеду, отца надо на ноги поставить.

– Думаешь, он изменился?

– Люди не меняются, – пожал я плечами. – Так что ложных надежд не питаю. Но я теперь тоже сильный, и теперь все точно будет по-другому.

Мы вышли из заведения вместе. Марго пошла в сторону припаркованного неподалеку бордового автомобиля какой-то китайской марки, а я двинулся обратно в сторону больницы. Попрощались мы суховато, но на хорошей ноте. Она обещала мне написать.

Бредя вдоль молодых елок, я смотрел на массивное здание больницы и думал о том, что никогда не хотел бы сюда возвращаться. Пусть и радостный повод, здесь все равно было уныло, даже несмотря на свежую, обновленную территорию. Здание из красного кирпича, построенное в советское время, было слегка обшарпанным и пока не требовало капитального ремонта. Едва переступив порог и улыбнувшись охраннику, я почувствовал, как в нос ударил запах медикаментов и больничной еды. Поднявшись на второй этаж, я увидел все ту же молодую, сидевшую на посту медсестру.

– У вашего отца посетитель, – произнесла она, уже зная меня в лицо. – Он просил подождать.

– Кто? – нахмурился я.

– Не знаю, какая-то женщина.

Я не стал ждать, а решительно двинулся по коридору к отцовской одноместной палате. Дверь была закрыта не полностью, и я вслушался в еле доносившийся до моих ушей диалог.

– Что вы сейчас чувствуете, Всеволод? – спрашивал смутно знакомый женский голос. – Вы сказали, у вас давно не происходило вспышек агрессии…

– То, что Рудольф стал жить отдельно, пошло на пользу, – отвечал отец бодрым голосом. – У меня было время на терапию, я пропил курс тех препаратов, что вы прописывали. Только вот инфаркт. Очень не вовремя.

Я жадно внимал каждому слову, привалившись плечом к косяку двери и заглядывая в щелку.

– Вы больше не испытываете тягу к агрессии? – В голосе женщины слышалось удивление.

– Испытываю, – виновато произнес отец. – Испытываю, к сожалению, но таблетки и сессии точно идут на пользу. Знаете, я понял важную вещь: я люблю своего ребенка и хочу, чтобы он был счастлив. С шахматами или нет. Когда… Когда… он проиграл тот турнир.

Я слышал, как тяжело отцу давались слова.

– …и я на нем сорвался. А потом он ушел. Я понял, что потерял сына, – вздохнул папа, – и хотел его вернуть. Но для этого нужно было поработать над собой. Мы снова общаемся с Рудольфом, он опять живет дома. И состояние его, по словам Иры, неплохое…

Я усмехнулся: даже не сомневался, что Ира докладывает обо всем отцу. Но, конечно, из лучших побуждений.

Устав стоять за порогом, я толкнул дверь и вошел в палату. Отец сидел, уже переодетый и готовый к выходу, рядом стояла спортивная сумка с его вещами. Первым делом я посмотрел на женщину, сидевшую в кресле у окна с ежедневником в руках. Ее каштановые, с рыжим отливом волосы длиной до подбородка забавно кучерявились, а глаза скрывались за бликовавшими стеклами прямоугольных очков.

– Василиса, – представилась она, поднявшись мне навстречу и протянув руку. – Рада знакомству, Рудольф.

Мне представляться было не нужно, поэтому я неловко, немного смущенно пожал плечами и схватил с кровати отцовскую сумку.

– Я могу подождать в машине, подгоню ее ближе к входу, – начал было я, но Василиса покачала головой. Она протянула мне визитку, где тонкими буквами, шрифтом без засечек было выведено: «Василиса Воронова, психотерапевт». Засунув карточку в карман пальто, я вежливо улыбнулся.

– И все-таки, если вы еще не закончили.

– Мы закончили. – Она улыбнулась. – Правда, Всеволод Андреевич?

– Да, да. – Отец резво подскочил, и я укоряюще посмотрел на него. Он сразу стал двигаться медленнее, тяжело дыша. Даже от маленькой активности у него начиналась одышка, и я осторожно придержал его за пояс.

– Рецепт, Всеволод Андреевич. – Василиса протянула ему бумагу с печатью, но ее я тоже перехватил, отправив в карман к визитке.

– Спасибо, Василиса, – улыбнулся я. – Мы на месяц уезжаем, но вы же можете, в случае необходимости, проводить онлайн-терапию?

– Да, да, конечно. – Она кивнула, слегка растерявшись. – Вы мне звоните в любое время. Особенно если вновь почувствуете себя некомфортно.

Василиса положила ежедневник в большую кожаную сумку и вышла из палаты. Дверь скрипнула и прикрылась от слабого сквозняка. Я помедлил несколько секунд, а потом все-таки выскочил за терапевтом, нагоняя ее в три больших шага.

– Подождите!

– Да, Рудольф? Что-то еще?

– А что с ним? Он будет в порядке? Вы можете мне рассказать?! – Я нервно заломил пальцы, смотря на нее испытывающим, почти молящим взглядом. – Почему это с ним… Это из-за деда, да?

– Я не могу, Рудольф, помилуйте. Это врачебная профессиональная тайна. Но ваш отец будет в порядке. Он очень вас любит, – тихо сказала она, потрепав меня по плечу. – Удачи.

И пошла по коридору дальше, а я, чуть запыхавшись, не мог ее остановить. Это было тайной отца, и мне оставалось только смириться, мучая себя домыслами и догадками. Но я точно знал, Экзюпери писал правильно: мы все родом из детства.

Отец вышел из палаты сам, повесив сумку на плечо.

– Ты готов? – окликнул он меня.

– Да, пап, – вздохнув, произнес я, – поехали. Отдохнешь дома пару дней, а потом поедем в санаторий.

Он чуть поморщился, на миг приложив руку, сжатую в кулак, к грудной клетке, и я нахмурился.

– Болит?

– Жить буду, Рудь, не нервничай, – улыбнулся отец. – Хочу домой. Ира наверняка приготовила что-нибудь вкусное.

* * *

Когда мы поехали в санаторий, за руль сел я – отец разрешил. Мы давно не отдыхали вместе: все наши совместные поездки на моря можно было пересчитать по пальцам одной руки. Обычно папа отправлял меня на отдых с Ирой, а теперь мы ехали вместе, забронировав однокомнатный уютный люкс. Я не представлял, как мы уживемся в таком тесном пространстве, но настрой папы был благосклонным: он напевал себе под нос песни, льющиеся из магнитолы, и читал программу предстоящего отдыха.

Оплачивая ее, я заказал отцу все, что там было для людей с больным сердцем. Правда, не знал, насколько интересно ему будет пить кислородные коктейли и принимать водные процедуры, но свежий воздух и отдых от утомительной нервной работы точно должны были пойти папе на пользу.

– Знакомый санаторий, – задумчиво сказал отец.

– Ты отправлял меня сюда, когда мне было четырнадцать, помнишь? – Я улыбнулся. – Когда медсестра тебя припугнула.

Он невесело усмехнулся и отвел взгляд.

– Прости, пап, не хотел тебя задеть. – Я покосился на него. – Мы живем дальше. И если оба приложим усилия, то все получится.

Папа согласно промычал что-то невнятное и уставился в окно. Мимо нас проносились осенние пейзажи, и на мгновение мне показалось, что я вернулся в свои четырнадцать и совсем скоро должен состояться шахматный турнир, от которого зависела вся моя жизнь.

Кубок мира был только через полтора года, и я никуда не спешил. Шахматы отошли на второй план: полное выздоровление отца было превыше всего. Я знал, что и без постоянных тренировок не потеряю форму. Кроме того, казалось, мне и самому нужна была реабилитация: у меня только начала проходить бессонница и излишняя тревожность уже не брала так плотно за горло.

Отец достал из бардачка сигареты и, взяв себе одну, предложил мне. Открыв окна и пустив внутрь автомобиля морозный, почти ноябрьский воздух, мы закурили одновременно от одной зажигалки. Машин на трассе почти не было, поэтому внимание на дороге я концентрировал слабо, выдерживая полосу, но постоянно отвлекаясь то на папу, то на радио, то на сигареты.

– Я, кстати, отдать тебе кое-что хотел. – Он достал из кармана пальто подвеску-ладью. – Если она тебе, конечно, нужна.

Я знал, где Ира ее нашла – ровно там же, на окровавленном ковре. Цепочка была новой: старую я порвал тогда. Подцепив ее пальцами с отцовской руки, я бережно сунул подвеску в карман.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Надену, когда доедем.

Отец закашлялся от сигаретного дыма, и я невольно затормозил у обочины. Нашарив на заднем сиденье бутылку негазированной воды, я открутил пробку и протянул ему. Тот, едва не облившись, сделал пару глотков.

– После инфаркта курить явно вредно, – пожурил я и, выудив из его пальцев сигарету, выкинул в окно. Свою отправил туда же. – И я дымить не буду.

У него на глазах аж слезы от кашля выступили, и, кое-как выровняв дыхание, он выпил одним махом почти половину бутылки. И я понял, что за отцовским режимом придется следить усерднее, чем за своим.

Ни на парковке, ни в холле санатория ничего не изменилось. Та же мебель в стиле хай-тек и минимализм, приветливая девушка на ресепшен, быстрое оформление. Отец сразу пошел в душ после долгой дороги, а я развалился на своей кровати, выбрав ту, что стояла поближе к окошку. Я уже начал проваливаться в сон, когда телефон, валявшийся на тумбочке, громко завибрировал. Нашарив его рукой, я кое-как разлепил глаза, но окончательно проснулся в тот миг, когда увидел имя Ульянки на экране.

– Алло. – Я резко сел на кровати.

– Рудь, привет.

Она явно улыбалась в трубку, и голос ее звучал гораздо бодрее, чем при прошлой нашей встрече. У меня радостно екнуло сердце – и не потому, что она мне позвонила, а потому, что говорила так, будто снова вернулась к жизни.

– Я согласна, – с ходу выпалила она. – Мы подготовимся к Кубку мира вместе и поедем туда тоже вместе.

– Ничего себе…

Я покрепче перехватил трубку и отошел к окну, достав пачку «Мальборо». Пока отец мылся, может, дым и успел бы выветриться. Хотя, по-хорошему, стоило выйти на улицу.

– Я удивлен, – пробормотал я, зажав сигарету между зубами и щелкая зажигалкой. – Не думал, что ты захочешь меня видеть.

– В шахматах нет обид, – резонно сказала Ульяна. – Я не встречала раньше такого сильного игрока, как ты. Считай, что это меркантильный интерес – мне будет почетно привести тебя к победе.

Я рассмеялся, чуть не подавившись дымом.

– Договорились. Смогу начать тренировки, когда вернусь из санатория. Здесь я с отцом, даже шахмат нет.

Выезжая из дома, я и маленькую шахматную доску не взял с собой, решив посвятить весь месяц отцу и отдыху. Было непривычно оставлять шахматы на столе, не брать с собой шахматные журналы. Я разве что приложение с онлайн-шахматами в телефоне оставил, но играть с компьютерными ботами на маленьком экране мне не нравилось – слишком уж неживые получались партии.

Я не умел жить без шахмат, но решил, что за этот месяц попытаюсь разобраться в себе, а не в движениях фигур по доске. Мне отчаянно не хотелось делать перерыв, но и прятаться в игре я больше не мог, я выбирал настоящую жизнь.

Отец за спиной появился неожиданно: я не услышал, как в душевой перестала литься вода и приоткрылась дверь. Папа ходил по-прежнему неслышно, по-кошачьи крадучись.

– Ты не хочешь тренироваться? – поинтересовался он, положив ладонь мне на плечо. – И не взял доску?

– Пап. – Я испуганно вжался в подоконник. – Я все наверстаю, как приеду. Кубок мира только через полтора года, а на международных турнирах…

Он крепче сжал мое плечо, а потом привлек к себе и крепко обнял.

– Не важно, выиграешь ты этот кубок или нет. Я горжусь тобой в любом случае.