Неделя с Лайошем пролетела незаметно. Мы много пили, играли в шахматы, и когда Ира вернулась спустя неделю отпуска, то ее чуть не хватил инфаркт точно так же, как и отца. Повсюду валялись пивные бутылки, в гостиной на полу стоял грязный кальян, лежала забытая пачка сигарет Лайоша – шоколадный «Чапман». Мы ночевали на диване перед большим телевизором и играли в новенькую приставку, а шахматные фигуры валялись повсюду: на полу, на журнальном столике и даже под тумбочкой.

Вылет в Будапешт у Лайоша был в три ночи, поэтому, доставив его в Пулково к двенадцати, в час я вернулся домой. Ира не спала. Меня разбирала зевота, хотелось растянуться на огромной кровати, но Ира остановила меня у самой лестницы.

– Что за бедлам ты устроил?

– Я отдыхал, отец разрешил. Ко мне прилетал друг, – пожал плечами я.

– Ты бы папу хоть навестил…

– Писал я отцу, чего ты начинаешь? Я интересовался его здоровьем, спрашивал, как он, хватит мне нотациями докучать! Его выписывают скоро.

– Почему ты так разговариваешь? Я в чем-то провинилась перед тобой?

Помотав головой из стороны в сторону, я размял шею. Выяснять отношения – последнее, чего мне сейчас хотелось бы, но Ира смотрела взволнованно и выжидающе, явно не собираясь оставлять свой вопрос без ответа. Тогда я прошел на кухню и плеснул себе в бокал белого вина. Ей не предложил: Ира вообще никогда не пила. Зато она достала из холодильника шоколадку, отломив кусочек.

– Ты не провинилась. – Я покачал головой. – Но и доверять тебе я больше не могу.

– Почему, солнышко?

Я не мог смотреть ей в глаза и отвернулся. Ира ласково погладила меня между лопатками, а я по-детски шмыгнул носом. Внутри накопилась горечь, грозясь вырваться наружу некрасивыми обидными фразами.

– Твоя хата с краю, и ты ничего не знаешь, – пробормотал я. – Думаешь, я не слышал, что ты была на кухне, когда он меня бил в гостиной? Ты не просто его не остановила. Ты не вызвала полицию, скорую, не попыталась мне помочь…

– Я не могла.

– Да все ты могла, – отмахнулся я. – Бездействие, Ир, такое же отвратительное, как и действие.

– Ты стал жестоким, – вздохнула Ира.

– У меня были хорошие учителя. Но я просто сказал тебе правду и даже не сержусь. Завтра помогу убрать тут все после наших посиделок, но сегодня устал. Спокойной ночи.

Она приобняла меня, и я легко погладил ее по плечу. Ира за последнее время сдала: в ее волосах блестела седина и возле губ обозначились мелкие морщинки. Я помнил ее совсем молодой: она нянчила меня с года, с тех пор, как ушла Маргарита. Наша первая встреча случилась восемнадцать лет назад. Сейчас Ира обнимала меня дежурно, побаиваясь, но я обнял ее в ответ и уложил голову на плечо – ростом Ира была совсем немного ниже меня.

– Хочешь, я уволюсь? Если тебе невыносимо…

Я скривился. Выяснение отношений, тем более с Ирой, отзывалось болезненно за грудной клеткой. Захотелось снова стать маленьким, чтобы забраться к ней на колени, прижаться и словно оказаться в домике, куда никакой злой волк не доберется.

– Разве я это сказал? Лучше тебя мы не найдем, – пожал я плечами. – Думаю, папе пока изменений в жизни хватит. Да и тебе разве есть куда идти?

Ира еле заметно качнула головой.

– С вами я провела без малого восемнадцать лет.

– Поэтому мы не можем разойтись так, – согласился я. – Оставайся. Теперь все будет по-другому. И я все еще люблю тебя.

До дна выпив вино, я оставил грязный бокал в раковине, а Ира шелестящими шагами кружила по кухне, собирая грязную посуду и разбросанные коробки из-под пиццы. Замерев на пороге, я хотел сказать ей, что все равно дорожу ей, но так и не решился. Она обернулась на секунду.

– Ложись, принесу тебе чай с медом в комнату.

– Спасибо, – тепло улыбнулся я.

Взбежав по лестнице на второй этаж, на мгновение мне показалось, что я здесь очень давно не был: мы с Лайошем обитали в основном на первом этаже, а здесь стояла пустота. Сходив в душ и закутавшись в папин махровый халат, я прошлепал босыми ногами по коридору, оставляя мокрые следы.

Дверь в отцовскую спальню была приоткрыта, и я заглянул внутрь. Кровать стояла заправленной, строгий пиджак висел на спинке мягкого стула, а сквозь незадернутые шторы пробивался лунный свет. Папы не хватало. Пустоту его спальни хотелось заполнить поскорее им самим, разговорами, разбросанными по столу документами и недочитанной книгой на тумбочке.

Моя спальня тоже пустовала, но о жизни здесь напоминали хотя бы сбитое покрывало на кровати и три смятых фантика от конфет на тумбочке.

– Черт…

Я только сейчас понял, что забыл дома телефон, и, пока отвозил Лайоша, гаджет валялся наверху среди подушек. Поэтому-то мне не докучали эсэмэсками, не приходили оповещения о новостях, и даже не было сообщения от Лайоша о том, что он успешно зарегистрировался на рейс. Завалившись на кровать, я взял в руки смартфон, и в глаза бросились пропущенные от Ульяны. На экране высвечивалось около пяти с периодичностью раз в две или три минуты. По спине пробежал холодок.

Электронные часы на тумбочке показывали почти половину второго ночи, но Ульяна все равно была в сети.

«Что-то случилось? – написал я. – Прости, забыл дома телефон».

«Ты мне так и не ответил. Нам надо поговорить. Давай встретимся».

«Ты за этим мне звонила пять раз?»

«Прости, мне надо было тебе сказать.»

Переведя дыхание, я прикрыл глаза. Ира постучалась в комнату, неся на маленьком деревянном подносе с нарисованными оленями чашку с горячим чаем, от которого вверх поднимались тонкие, почти неосязаемые клубы пара.

– Спокойной ночи, солнышко. – Она по привычке поцеловала меня в макушку, и я улыбнулся.

– Спокойной ночи, Ира. Не буди меня завтра.

Пока я говорил с Ирой, Ульяна написала еще три сообщения. Судя по опечаткам, мне показалось, что она выпила.

«Ульянка, солнце, давай завтра встретимся? Где-нибудь у тебя, на Московской. Я заеду за тобой в два, и мы посидим, пообедаем. Подойдет?»

Я прикрыл глаза, заблокировав экран телефона. Ответ пришел через несколько секунд – сомнений в том, что Ульяна согласилась, не было. Меня накрывал жгучий стыд, когда я думал о том, что она напилась из-за меня и моего отношения, временами скверного. Но сейчас я понимал, что между ней и шахматами я выбрал бы игру. Прав был Лайош: если любишь, надо держать, а если нет – то не мешать жить дальше.

Сон как рукой сняло. Я ворочался в кровати почти до самого рассвета, слыша, как на телефон приходили новые уведомления, как завывал за окном октябрьский ветер, как поскуливал в коридоре второго этажа Рэй. Ночь оказалась неспокойной, и я был рад, что с рассветом она наконец-то осталась позади.

* * *

Возле парадной Ульяны я стоял в половину третьего. С утра все пришедшие сообщения сменились на равнодушное, ничего не выражающее «данное сообщение удалено пользователем». Отчасти я был рад, что не смог их прочитать: возможно, после них я так и не решился бы поговорить с Ульяной откровенно. Она вышла сразу, как только я позвонил, и залезла на переднее сиденье машины. Я не глушил мотор, но и не спешил трогаться с места.

Она неловко поздоровалась, теребя в тонких пальцах пояс пальто. С виду даже не скажешь, что вчера она пила и не спала всю ночь, и только синеватые круги под глазами напоминали о тяжелом, сумбурном вечере. К ее бледности я привык, но все равно потянулся и коснулся пальцами совсем не румяной щеки.

– Ты в порядке? – спросил я, пытаясь поймать ее взгляд.

Ульяна успешно отворачивалась, смотря куда угодно, но не на меня. На секунду показалось, что это я искал встречи, написал больше двадцати сообщений, а она просто снизошла до того, чтобы сесть ко мне в машину.

– В полном, – раздался слабый голос, и в осиплости я не узнал Ульянин привычный тембр. – Поедем?

Я молча перевел рычаг коробки передач с парковки на движение назад и плавно выехал с занимаемого места на радость толкавшимся по двору автомобилистам. Мы в тишине пересекли Варшавскую и по кольцу двинулись на Московский проспект. Я высматривал какой-нибудь ресторанчик, не желая говорить на ходу, в машине. Припарковавшись у «Bona Capona», я вышел и открыл Ульяне дверь. Она слабо улыбнулась мне, но все-таки взялась за протянутую руку. Ладонь ее была теплая, а пальцы – приятно шероховатые, такие нежные, и я слабо погладил их большим пальцем.

Мы зашли в ресторанчик. В будни свободных столиков было много, и официантка проводила нас к диванчикам у окна. Ульяна уткнулась в меню, а я взглядом блуждал по заведению, пытаясь смотреть куда угодно – на пеструю люстру с абажуром, цветные кресла, бутылки в баре, – но только не на нее. Ее синяки под глазами, потрескавшиеся губы и наспех, криво застегнутая рубашка говорили лучше всяких слов: Ульяна не в порядке.

– Я буду греческий салат и кофе, – решила она.

Мне хотелось вина, разбавленного ядом.

– Кофе и цезарь, – кивнул я подошедшей вовремя официантке.

Она удалилась, а между нами опять повисло неловкое молчание. Я теребил салфетку и постоянно смотрел на экран телефона, надеясь, что какое-нибудь пришедшее сообщение спасет меня на минутку от необходимости заводить разговор. Но Ульяна тоже беззвучно смотрела в окно, походя на печальную Офелию. В горле встал ком.

– Ульян, – окликнул я, – ты хотела поговорить.

– Хотела, – вздохнула она, с неохотой переведя на меня взгляд. – Просто не могу понять, что между нами. Мы расстались, но я волнуюсь за тебя по-прежнему. Переживаю. Читаю о тебе новости. Мне кажется, я не могу отпустить.

На миг мне показалось, что я задыхаюсь. Я дотянулся до Ульяниной руки, лежавшей на столе, и бережно сжал тонкие пальцы. Набрав ртом воздуха, я попытался собраться, зная, что мне нужно говорить. Она ждала, вскинув на меня свои большие карие глаза с застывшими, готовыми вот-вот скатиться по щекам слезами.

– Я тебя люблю, – с трудом выдавил я. – Но не так, как ты этого хочешь. Ты дорога мне, я… благодарен тебе за все, но мы не будем вместе. Я не тот, кто тебе нужен.

– Откуда ты знаешь, кто мне нужен? – выпалила она, и я увидел, как ее пальцы крепко сжали край столешницы.

– Я чувствую, – вздохнул я. – Понимаешь? Но ты нужна мне.

Ульяна не плакала, слезы так и не скатились по щекам. Она промокнула под глазами салфеткой, отложив ее на стол. Официантка принесла две чашки кофе и салаты, поставив их перед нами. Меня от вида еды воротило, а вот Ульяна невозмутимо потянулась за вилкой, но есть не стала, а просто начала гонять кубики овощей по тарелке, пряча взгляд.

– И в чем же я тебе нужна?

Замявшись, я тоже взял вилку и съел половину помидорки черри, окунув ее в соус от салата. Нескольких секунд, пока я жевал, не хватило, чтобы собрать все мысли воедино, и я вскинул глаза на Ульяну. Мы встретились взглядами, и я не спешил отводить свой.

– Подготовь меня к Кубку мира. Лучшего тренера я не найду.

Ульяна горько усмехнулась.

– У меня рейтинг ниже твоего, сам знаешь, в женских шахматах гроссмейстер дается за меньшее количество очков.

– Знаю, – пожал я плечами. – Мне не хватает твоей рассудительности, трезвости мысли и холодного взгляда на доску.

– Долго репетировал? – хмыкнула она.

– Ульян, я искренне… – растерялся я. – Сама знаешь, ты всегда играешь и можешь считать ходы, а я. Я зачастую зря подставляюсь под удар. Мне не хватает теории, а ты как никто в этом подкована! На Ортенбургском турнире я чуть не профукал игру из-за дурацкой вилки!

Она вздохнула.

– Я развелась с бывшим мужем, потому что он ненавидел шахматы, – внезапно выдала Ульяна. – А теперь мы расстались с тобой, потому что ты слишком сильно их любишь. Интересная штука жизнь, правда?

– Правда, – согласился я. Во рту пересохло, и я в два глотка выпил половину своего кофе. – Ты читала интервью Магуайра?

– Где он сказал, что твой выход в финал – чистая удача? К сожалению, да. – Ульяна кивнула и все-таки отправила в рот кубик брынзы. – Магуайр из тех шахматистов, которые много говорят, но все их победы – результат зубрежки. Он играет неживо, его легко просчитать, ведь он движется по строгой системе дебютов и учебников. С тобой он пытался повторить партию Фишера с Летелье [50], но ты, даже играя черными, смог навязать ему свою игру. Поэтому для него стало чистой удачей, что ты не стал заканчивать партию.

Я смотрел на нее восхищенно.

– Охренеть, сколько ты всего знаешь… Мне без тебя точно не обойтись. – Я принялся за цезарь, пока Ульяна, вошедшая во вкус, продолжала вспоминать интервью Магуайра.

– Меня больше разозлило, как он сказал про твою молодость и то, что ты должен попытаться выйти в финал на Кубке мира, чтобы с ним сыграть. – Она фыркнула. – Ненавижу таких самонадеянных индюков.

Неловкость между нами потихоньку таяла. Ульяна пила кофе, и на ее щеках появился еле заметный, чуть алеющий румянец. Мне стало свободнее дышать: легкие от панического незнания, что сказать, больше судорожно не сжимались, и на губах у меня растянулась слабая, но довольная улыбка.

– В общем, что скажешь? – негромко спросил я. – Будешь моим тренером? Готов платить.

– Принимаю плату послушанием, и будешь выполнять то, что я говорю, – усмехнулась она. – Рудь, я подумаю. Не могу так сразу определиться.

– В любом случае на пару месяцев я завязываю с постоянными тренировками. Отца выписывают через пару дней, ему нужны помощь, уход. Мы в санаторий поедем, чтобы он лучше восстанавливался на свежем воздухе и под присмотром врачей. – Я вздохнул. – У тебя полно времени, чтобы принять решение. Только дай знать о нем и не пропадай с радаров.

Я не сомневался, что заскучаю без интенсивных тренировок. Я обещал себе вернуться к международным турнирам как только отца выпишут, но в данных врачом рекомендациях были санаторий, наблюдение, уход. Бросить отца на Иру я не мог: ему нужна была моя помощь, а не горничной, пусть преданной и проверенной. Выбирая между шахматами и человеком, я впервые выбрал не фигуры. И сам себе удивился.

Ульяна кивнула.

– Договорились! Я напишу.

Мы доедали в молчании. Цезарь в меня не лез, в кофе хотелось плеснуть коньяка, но Ульянин неодобрительный взгляд с намеком на то, что мне еще вести машину, отбил все желание расслабиться. Я оплатил счет, и мы вышли из ресторанчика. Нам предстояло попрощаться, и мне казалось, что это наша последняя встреча.

– Ты, в общем, прости меня за все. – Я слабенько сжал ее руку и отпустил. – Я не хотел делать тебе больно.

– Просто слишком много раз больно сделали тебе, – вздохнула она. – Негативная энергия тоже ищет выход.

– Ты этого не заслужила, Ульянка, ты меня спасла. Неизвестно, где б я сейчас был… Сама понимаешь.

Она поцеловала меня в щеку на прощание и пошла прочь. Я смотрел на ее удаляющийся стройный силуэт и чувствовал, как горит место, куда она поцеловала. Растерев щеку ладонью, я махнул ей вслед, зная, что она уже не увидит, и пошел к машине через дорогу, перебегая на зеленый Московский проспект.

Сев в машину, я понял, что здесь до сих пор пахнет Ульяниными духами. Открыв окна, чтобы выветрить знакомый до истомы аромат ее парфюма, я еще и закурил. Табачный дым наполнил машину, смешиваясь с этим запахом. Так некогда благоухало у нас в квартире, а теперь только у нее.

По радио заиграл «Город, которого нет», и я прибавил громкость, выезжая на трехполосную дорогу.

– Я найду этот город, которого нет. [51] – подпевал я почти неслышно.

Из открытых окон лилась музыка, а я все сильнее вдавливал газ в пол. Мотор рычал, не попадая в такт мелодии. Играя в «шахматы» прямо на проспекте, я летел к выезду из города, где меня ждала пустая трасса.