Рейс из Будапешта приземлялся в Петербурге рано утром, поэтому и выехал я из дома, когда еще не рассвело. Лайошу понадобилось семь дней, чтобы оформить туристическую визу, собраться и прямо сейчас кружить где-то над Пулково, чтобы совсем скоро сесть в аэропорту. Лайош мечтал посмотреть Россию, тем более что бабушка его раньше тоже жила в Петербурге, а из Будапешта ему никак не удавалось выбраться.

Весь дом был в нашем распоряжении. Иру я отпустил, а отцу предстояло лежать в больнице еще минимум неделю. Припарковавшись поближе к входу, я помчался внутрь аэропорта, понимая, что самолет уже точно приземлился. Глядя на толпу, я не видел знакомого лица с широченной улыбкой, щербинкой между зубами и вихром зачесанных назад волос. Лайош остался в моих воспоминаниях вечно счастливым, с удивленными глазами навыкате.

За моей спиной возник кто-то высокий, и я обернулся, сделав шаг назад. Лайош изменился настолько, что я смотрел на него и не узнавал: он подрос на полголовы, выглядел куда более загорелым и взрослым. По сравнению с ним я казался невзрачной молью и едва ли доставал ему макушкой до скулы. Остались неизменными только глаза, восторженно поблескивающие, и широкая улыбка от уха до уха. Правда, видневшиеся в улыбке зубы теперь туго были стянуты брекетами.

– Лайош! – воскликнул я, крепко обнимая его и разглядывая со всех сторон. До сих пор не верилось, что он стоял передо мной.

– Я даже не верить, что ты мне позвонить! – смешно протянул Бетлен. – Почти четыре года пройти! Надо же! А ты так и не вырасти…

Он положил ладонь мне на макушку, а потом поднес ее к своему лицу, показывая разницу в росте.

– Зато ты вымахал! – рассмеялся я, беззлобно ткнув его в бок. – Поехали, тебя ждет увлекательное путешествие по Санкт-Петербургу. Ты надолго?

– Пять дней.

– Все успеем!

Схватив его за рукав, я потянул Лайоша к выходу из аэропорта, но шел он медленно, озираясь по сторонам и пытаясь читать вывески на русском языке, а потом и вовсе застрял у стенда с сувенирами.

– Это правда Фаберже? – поинтересовался он, ткнув пальцем в брелок, лежавший в витрине.

– За тыщу рублей? Я тебя умоляю! Пойдем отсюда, если хочешь, я тебя в музей Фаберже отведу.

Лайош спешно закивал и все-таки двинулся за мной с по-прежнему свойственными ему неловкостью и медлительностью. Выйдя на улицу, он сразу достал пачку сигарет, и я последовал его примеру. Мимо нас бежали люди, проезжали экспресс-автобусы до «Московской», а мы стояли у лавочки и молчали. Я быстро затягивался сигаретой.

– Могли и в машине покурить, – опомнился я.

– Тут лучше, воздухом подышать, – отмахнулся Лайош. От его сигарет сильно пахло шоколадным ароматизатором, и я чуть поморщился, отступая.

– Ну и гадость ты куришь, – усмехнулся я.

– Как можно курить простые крепкие сигареты? – парировал Бетлен, намекая на пачку красного «Мальборо» у меня в руке.

Я усмехнулся, посильнее затянув на шее шарф. Октябрьская погода переставала радовать: пришли промозглые холода, постоянно дул ветер, а температура воздуха редко поднималась выше плюс десяти. Стоя в любимом бежевом пальто, я продрог, и зубы еле заметно клацали друг о друга между затяжками.

– Ты не меняешься, – улыбнулся Лайош, потрепав меня по волосам. – Я тебя сразу узнать.

– Это хорошо или плохо?

– Даже не знать, – рассмеялся он. – Иногда надо перемены, а иногда – зачем они нужны?

Он выкинул окурок в урну, и я следом за ним. Едва мы сели в машину, я сразу потянулся за следующей сигаретой, приоткрывая окно. Лайош разглядывал автомобиль, скользил пальцами по приборной панели и по небольшому мониторчику, на котором навигатор показывал карту Петербурга и области. Я медленно выезжал с парковки, но, стоило пересечь все шлагбаумы и прочие препятствия, тут же вдавил педаль в пол, и внедорожник разогнался до скорости в сто километров в час. Лайош вжался в сиденье и потянулся за ремнем безопасности.

– Крутая тачка, – пробормотал он, зажмурив один глаз, пока я пролезал в крайний левый между «Ладой» и «ниссаном», получив оглушающий гудок от последнего. – Откуда?

– Батя на восемнадцать лет подарил.

– А кто у тебя батя?

– У него фармацевтический бизнес, – пожал я плечами, опять перестраиваясь в правый ряд, объезжая медлительную «Ладу» и теперь подрезая ее. Опять раздался гудок. – Да что такие нервные все?!

– Тачка крутая, а водить ты отвратительно, – рассмеялся Лайош, глянув в боковое зеркало.

Я криво, нарочито виновато усмехнулся. Мы проехали по Пулковскому шоссе и выскочили на Московский проспект. Среди десятков других домов я узнал Ульянин, стоявший поодаль во дворе, но все равно возвышавшийся над остальными. Я задержал на нем взгляд, пока Лайош болтал о красотах Петербурга. Когда-то Ульяна мне говорила, в каком стиле эти дома были построены, и я решил блеснуть знаниями.

– Это сталинский неоклассицизм, – поведал я, хотя сам слабо представлял, о чем говорю.

– Нао… нео… – Лайош попытался повторить, но после пары тщетных попыток махнул рукой. – Ваш русский язык меня доведет!

– Лучше скажи, ты устал? Едем домой?

– Нет! – возразил Лайош. – Предлагать сразу поехать гулять.

– Тогда в центр! – обрадовался я, прибавив газу и перестроившись в соседний ряд. Бетлен поморщился, покосившись на проезжавшего мимо нас и матерившегося водителя, и виновато развел перед ним руками.

– Сыграем партию? – предложил Лайош.

– Легко, – отозвался я. – Хочешь, начинай белыми.

Бетлен обрадовался.

– Пешка на е4, – с ходу выпалил он.

– Пешка на е5, – отозвался я.

– Пешка на f4.

– Взятие на f4. Серьезно, решил разыграть королевский гамбит? – рассмеялся я, а Лайош, смущенно насупившись, пожал плечами. – Ну, тогда принимаю.

– Слон на с4, – продолжил Бетлен.

Я ехал, чуть отпустив педаль газа, но вместо дороги перед собой представлял развернутую шахматную доску. Вот Бетлен двинул слона, и я точно знал: дальше он пойдет конем, чтобы позволить королю сделать рокировку в короткую сторону.

– Слон на с5.

– Черт! – воскликнул Лайош. – Пешка на Ь6.

– Слон на 64, – незамедлительно отозвался я.

Лайош решил вывести ферзя и неудачно открыл фланги. Мы проехали только мимо Московских ворот, когда ситуация на доске для белых стала совсем плачевной. Я загнал короля в ловушку, и через два хода Бетлена ждал мат.

– С тобой невозможно играть, – пожаловался он. – Сдаюсь. За сколько ходов ты выиграть меня на том чемпионате?

– Двадцать.

– А сейчас одиннадцать… – пробормотал он, восхищенно на меня покосившись. – Я что-то хотеть тебе сказать, Рудольф. Но забыть.

– Вспоминай, – усмехнулся я.

Я заехал на парковку у «Галереи», решив, что машину там будет оставить безопаснее всего. Первым делом я собирался вывести Лайоша на Невский и пройтись по нему от Старо-Невского до самого Адмиралтейства. С виду Бетлен был бодрым и вполне себе способным на прогулку. Из небольшого чемоданчика он достал зеркальный фотоаппарат.

Оказалось, что гулять по Невскому просто так, никуда не спеша, – большое удовольствие, к которому я, живя в Петербурге, прибегал нечасто. В октябре туристов было мало, но проспект все равно никогда не спал. Даже сейчас, ранним утром, все куда-то спешили, но не толкались, машины ехали плавно, стараясь лишний раз не сигналить и не будоражить весь Невский громкими звуками.

Здесь было спокойно. Мы прошли несколько кварталов в молчании, и, пока я зависал, раздумывая об Ульяне, отце и шахматных турнирах, Лайош останавливался и фотографировал. Мы дошли до Аничкова моста, и Бетлен подошел к одному из коней.

– Сфоткай? – попросил он, и я бережно взял в руки фотоаппарат. А после мы сфотографировались вместе, направив на себя объектив вслепую и скорчив забавные рожицы. Я подумал, что надо бы попросить Лайоша отправить фотографии по электронной почте, на память. Когда мы еще увидимся потом?

Мы добрались до метро, взяли в кофейне через дорогу по стаканчику ароматного кофе и двинулись дальше. Лайош восторженно фотографировал Казанский собор, «Дом книги», а потом мы вышли на Дворцовую площадь, и глаза у Бетлена загорелись с новой силой.

– Мы пойти в Эрмитаж?!

– Не сегодня. – Я покачал головой. – Сходим на неделе.

У Бетлена энергия все никак не кончалась, хотя это он летел до Петербурга сложным составным маршрутом, а вот я уже чувствовал себя выдохшимся. Время на часах только близилось к обеду, и я действительно боялся, что Лайош захочет отправиться куда-то еще, но, дойдя до Адмиралтейства, он сделал всего пару кадров и стал зевать. Все-таки перелет давал о себе знать.

Ветер у реки усиливался, и я грел озябшие пальцы о стаканчик с остывавшим кофе.

– Мосты такие же красивые, как в Будапеште, – с улыбкой сказал Лайош. – Красивый город… Спасибо, что пригласить меня.

– Пожалуйста. – Я скосил на него взгляд. – Рад, что тебе понравилось. Кстати, теперь ты гораздо лучше говоришь по-русски.

– Я заниматься с бабушкой! – воодушевленно рассказал он. – Ей тоже нравится вспоминать. Как-нибудь я привезти ее сюда.

– Обязательно. Думаю, она будет в восторге. Возьмем пиво на вечер?

Лайош рассмеялся.

– Тебе можно? Больше не пятнадцать? – подколол он.

– Мне уже даже продают! – рассмеялся я.

* * *

Мы лежали на полу в гостиной, передавая друг другу трубку от кальяна, найденного в папином кабинете. Лайош умел его заправлять, в шкафчике мы нашли и табак, и угли, и специальные щипцы. Я обычно курил только сигареты, но на пьяную голову кальян тоже шел хорошо, никотин приятно расслаблял. Все было в пару, и мы с Лайошем лежали, будто в тумане, плохо видя друг друга.

Вокруг нас валялись две выпитые бутылки вина и по парочке открытых, еще наполовину полных с пивом. Никто не мешал, из живых душ во всем особняке, кроме нас, был только Рэй, сбежавший на второй этаж сразу, как только мы включили колонку. Сейчас она разрядилась, но тишина не давила на уши. Я слышал, как Лайош то и дело шумно выдыхал дым, создавая то колечки, то плотную струю, которая паром обволакивала нас обоих.

Забрав трубку, я тоже затянулся, задержав на несколько секунд пар в легких, а потом потянулся за пивом. Между нами лежала деревянная шахматная доска, и иногда мы лениво двигали фигуры. В этот раз я играл за белых, а Бетлен – за черных.

– Я думал, ты давно гроссмейстер, – ляпнул он ни с того ни с сего. – И типа ко всяким крутым турнирам готовиться. Грустно было прочитать, что ты слететь с Кубка мира…

– Так получилось, не срослось, – пожал я плечами, глотнув пива и чуть не облившись. Пить лежа оказалось удивительно неудобно. – Ничего, через полтора года он будет опять.

Лайош понимающе кивнул.

– А с этим турниром. В Ортенбурге? Я тоже читать.

– У меня серьезно заболел папа, – вздохнул я. – Пришлось вернуться.

– И ты даже не смог доиграть пару ходов? – Бетлен удивленно вскинул брови. – Чтобы победить?

– Я понял, что бывают вещи важнее шахмат и побед. – Я чувствовал себя неловко, будто оправдывался, а Лайош смотрел недоверчиво и недоуменно. – Не мог бросить отца, понимаешь? Это он меня в шахматы привел. Он делал все, чтобы я стал чемпионом. По-своему, но делал. Мне надо было успеть ему кое-что сказать. И я правда боялся, что он умрет.

Приложившись к бутылке, я высосал пиво почти до дна и утер губы рукавом. Я в самом деле не жалел о своем выборе: в тот момент мне казалось, что нет ничего важнее семьи. А сейчас, будучи рядом с отцом, видя, как ему становится лучше, я в этом убеждался наверняка. Шахматы – это хорошо, но нельзя их делать центром жизни. Есть вещи главнее. Есть любимые люди, которых нельзя заменить фигурами.

– Но ты же не бросить?..

– Ни в коем случае. – Я покачал головой. – Сейчас отца выпишут, и я снова вернусь к постоянным соревнованиям. Кубок мира – моя цель, как и турнир претендентов.

Лайош перевернул угли в кальяне и немного его раскурил, а потом передал трубку мне. Затянувшись, я попытался сделать колечки так же, как он, но только закашлялся. Бетлен обещал меня за неделю научить, но я сомневался, что после его отъезда еще хоть раз достану кальян.

– Ты ничего не рассказал о себе, – пожурил его я. – Выкладывай, у тебя-то как с шахматами? Завязал?

– Завязал? – недоуменно переспросил Лайош.

– Ну, типа закончил? – пояснил я, неловко почесав затылок.

Он улыбнулся.

– Стал чемпионом в Венгрии, но международный уровень мне не даваться. Я пробовать после того турнира, где мы встретиться, еще несколько раз, но всегда проигрывать. Поэтому играть иногда на любительских чемпионатах. Не то что ты.

– Да брось, – смутился я.

– Зато я скоро женюсь, – похвастался он, сев и взяв в руки бутылку. – Ее зовут Борбала, она венгерка.

Я распахнул глаза, и у меня даже рот приоткрылся. Я не представлял, что Лайош, пусть и ставший взрослым, но в душе все равно оставшийся ребенком, способен жениться и создать новую ячейку общества – семью.

– Да ладно… – ахнул я и ткнул его кулаком в плечо. – А чего сразу не сказал?! Поздравляю!

– Пока не с чем, мы планировать свадьбу в январе. Ты прилететь?

– Прилечу! Конечно! Охренеть, Лайош.

Я не привык к тому, чтобы люди любили друг друга и тем более женились, поэтому и новость шокировала, оставив очень странное послевкусие чего-то необычного, но действительно правильного.

– А у тебя кто-то есть? – полюбопытствовал он.

– Я женат на шахматах, – попытался отшутиться я.

– Ну а серьезно?

Вздохнув, я вспомнил Ульянину улыбку и ее искренний, мерцающий любовью взгляд. Мы так и не встретились, она больше не писала, а я до сих пор боялся пересекаться с ней в одном пространстве. Мне казалось, что один мой вид способен сделать ей больно – такой расклеившейся, разбитой она была при нашей последней встрече.

– У нас все сложно.

– Если любить, то держи, это несложно. А если нет, лучше отпустить, – нравоучительно произнес Лайош. Я выдернул трубку кальяна у него из рук.

– Давай без философских нотаций. И так тошно, – отмахнулся я, затянувшись. – Мы не виделись около месяца. Она… не любит мою зависимость от шахмат.

– А ты ее любишь? Ну, девушку свою?

Я замешкался с ответом, откинувшись затылком на холодные плитки пола и закрыв глаза. Лайош задавал простые вопросы, ответы на которые я не мог найти, даже заглянув поглубже внутрь себя. Там был ферзь вместо сердца, и шахматная доска вместо кровеносной системы. Ничего не было больше, кроме любви к игре.

– Люблю, – с трудом выдавил я, самому себе не веря.

– Тогда все просто. – Он тоже откинулся на пол.

Кальян уже еле тянулся, и пара становилось гораздо меньше. Теперь, когда туманная дымка рассеялась, мы хотя бы отчетливо видели друг друга, несмотря на темноту. Я потянулся за сигаретами, вытаскивая одну из пачки.

– Еще осталось пиво?

– Я вспомнить! – воскликнул Лайош. – Вспомнить, что хотел сказать. Ты читать интервью Магуайра после турнира в Ортенбурге?

– Нет. – Я нахмурился. – Что там?

Не став дожидаться, пока Бетлен найдет телефон, я потянулся за своим, валяющимся у дивана. Интервью американца нашлось по первой же ссылке, оно было опубликовано журналистами вчерашним днем в шахматном международном издании. Интервью переводилось на несколько языков, в том числе и на русский. Но, даже читая превью на английском, я уже понимал, о чем речь.

«Скорее всего, российский шахматист просто испугался продолжать партию, поэтому сдался без доигрывания, – говорил Магуайр в своем интервью, скалясь в улыбке перед американской прессой. – Грозовский совсем юн, думаю, дойти до финала чемпионата ему помогла чистая удача. Но если он решит еще раз ее испытать, я с радостью встречусь с ним на Кубке мира через полтора года».

Я сжал сигарету в пальцах, и она сломалась пополам, а сухой табак посыпался мне на домашние светлые брюки.

– Мразь, – прошипел я. – Уму непостижимо!

– Ты дать интервью тоже? Сказать об отце?

– Нет, – помедлив, ответил я. – Они решат, что я оправдываюсь.

– И что будешь делать?

– Размажу его на Кубке мира, – процедил я. – Посмотрим, кто из нас на чистой удаче дошел до финала.