Ира отправила меня домой – переодеться и поспать. Пустота в особняке давила с нарастающей силой. Ключи, брошенные на тумбочку, звякнули, и от громкого дребезжащего звука по коридору прокатилось долгое эхо. Я с трудом скинул ботинки, ноги отекли от усталости и долгого перелета, и рукой я опирался на стену, чтобы не упасть прямо у входной двери. Опять вело, голова была тяжелой, полнилась роящимися мыслями, которые я никак не мог прогнать. Врач заверял меня, что с отцом все будет нормально, последствия устранимы и опасны не настолько, чтобы я сидел под дверью реанимации. Но Ира преданной собакой осталась, а я нуждался в нормальных сне, еде и контрастном душе.

Я не приезжал сюда больше двух месяцев, но ничего не изменилось, даже моя верхняя одежда по-прежнему висела в шкафу в прихожей. Кинув рюкзак в угол, я закрыл на замок двери и с облегчением выдохнул.

На кухне стоял недоваренный борщ – капуста так и осталась лежать мелко нашинкованной на деревянной разделочной доске. Невымытая пара чашек бочком лежала на столе, словно их по неловкости или в спешке опрокинули. Мусорное сенсорное ведро тоже было почти полным, но я не представлял, куда его надо выносить: всем занималась Ира. Поэтому, хлопнув дверцей шкафчика, я залез в холодильник. На полке расположилась парочка моих любимых эклеров с малиной и фисташками, и, судя по вкусу, они явно были почти свежими. От сладкого мозг заработал чуть лучше, я собрался и быстро запихнул всю посуду в посудомойку, недоваренный борщ вместе с капустой убрал в холодильник и рядом с полным мусорным пакетом прицепил пустой.

Стоило хотя бы пожарить яичницу, и, разбив яйца в керамическую сковородку и поставив ее на самый маленький огонь, я решил юркнуть в душ. Вода приятно смывала усталость, обласкивая тугими горячими струями все тело. Я давно не стоял под тропическим душем в огромной мраморной кабине и не подставлял лицо воде, льющейся, казалось бы, прямо из потолка. Стекло дверцы запотело, а аромат любимого геля для душа разлился на всю просторную ванную комнату. Выбираться из-под струй не хотелось, но пришлось – я влез в чистый махровый халат, пахнущий лавандовым кондиционером, засунул ноги в тапки и понял, что с кухни пахнет горелым.

– Черт…

Яичница все равно оказалась вкусной, несмотря на то что нижняя сторона у нее подгорела до черноты. Жевать жареные яйца, приправленные паприкой и пряной солью, оказалось нереально вкусно – я заглатывал огромные куски и хрустел подгоревшей корочкой. Кофемашина приготовила настоящий горький кофе, который я щедро сдобрил сахаром и выпил в пару глотков. Дома все равно было лучше, даже несмотря на пустоту.

Телефон с почти разряженным аккумулятором доживал свои последние пятнадцать минут, пока я листал ленту новостей в телефоне. Внезапно пришедшее уведомление заставило меня едва ли не подавиться остатками яичницы.

«Что это?! – написал Коля и отправил какую-то ссылку. – Ты где???»

Я перешел по ссылке, и она привела меня на новостной шахматный ресурс. От огромного черного выделенного жирными буквами заголовка «Шелдон Магуайр стал победителем Ортенбургского турнира» затошнило. Желудок скрутило, и мне показалось, что еще не переваренная яичница сейчас полезет обратно. Я жадно вчитывался в статью.

«Шелдон Магуайр получил приз за победу в Ортенбургском турнире. Примечательно, что его соперник, российский шахматист Рудольф Грозовский потерпел техническое поражение, не придя на доигрывание отложенной партии. Эксперты сообщают, что если бы Грозовский пришел, то еще неизвестно, кому досталась бы победа: положение черных на шахматной доске, которыми играл Грозовский, было выигрышным».

В горле встал ком. Мне не хватило три хода, чтобы вырвать заслуженную победу из рук американца. Мат был неизбежен – любой ход, который Магуайр запечатал бы на листе, так или иначе привел бы его к сокрушительному поражению.

Три хода. Три чертовых хода.

«Почему ты не доиграл?? Ты где вообще?!» – продолжал атаковать меня Коля.

Голова закружилась.

«В Питере, прилетел утром. У отца инфаркт, он в реанимации».

«Мне приехать?»

«Можешь Рэя вечером привезти? Я поеду в больницу, а потом буду дома».

Коля отправил смайлик с поднятым вверх большим пальцем, а я, смахнув уведомление о пришедшем сообщении, вбил в поисковике «Ортенбургский турнир». Сразу появились новости, опубликованные несколько часов назад, и Магуайр на фотографиях скалился во весь рот, получая небольшой кубок и сертификат на денежное вознаграждение. Я со злостью шлепнул ладонью по столу.

«Досадный технический проигрыш российского шахматиста Рудольфа Грозовского…»

«…с таким прорывом стартовал в начале турнира, и такое обидное поражение в конце…»

Я зло листал ленту, цепляясь взглядом за привлекавшие внимание отрывки фраз:

«…должно быть, у Грозовского были веские причины, чтобы не доиграть партию…»

– Да, у меня отец при смерти! – рявкнул я в бездушный экран. – Достаточно веская причина?!

Я отшвырнул телефон, и гаджет, жалобно стукнувшись о столешницу, едва ли не скатился с противоположного края. Надо было собираться, но я все сидел, прокручивая в голове слова о досадном проигрыше, и понимал, что не мог поступить по-другому. Сон сняло как рукой, веки больше не закрывались сами по себе, и помогло то ли кофе, то ли адреналиновая злость. Улыбающееся лицо Магуайра хотелось ударить об Ортенбургский кубок, который мог быть в моих руках.

* * *

Сунув дежурной медсестре четыре пятитысячные купюры, я выпросил у нее разрешение посидеть с отцом в реанимации. Врач, подошедший к Ире, сказал, что отцу стало лучше и вот-вот он должен прийти в себя. Необратимых последствий для организма не случилось, а значит, скоро его переведут в обычную палату, и посещать его можно будет в отведенные часы. Мне хотелось увидеть его сегодня.

Сопротивляться деньгам мало кто может, поэтому медсестра, вяло кивнув и сунув деньги в ящик письменного стола, поднялась и двинулась со мной к подсобке. Я надел халат, выправив из-под него манжеты рубашки, и пошел к уже знакомой двери. В этот раз в реанимации не было никого, кроме отца.

– А где его сосед?

– Умер, – пожала плечами медсестра, и я с дрожью взглянул на опустевшую койку без постельного белья.

Папа по-прежнему лежал, но сейчас выглядел не таким мертвенно-бледным, и его пальцы с нацепленными на них датчиками чуть подергивались. Я схватил твердый пластиковый стул, поставил его возле отцовской кровати и сел, смотря на монитор, отсчитывавший ритм его сердца. Мы оба молчали. Он был без сознания, а я не знал, что нужно ему сказать, и поэтому просто взял его прохладную ладонь, крепко стиснув в своей.

Его веки чуть дрогнули, встрепенулись ресницы, а я, заметив перемену в неподвижном до этого лице, тут же напрягся. Папа слабо приоткрыл глаза, пытаясь сфокусировать взгляд, и я погладил его ладонь. Он застонал, будто хотел сказать что-то, но я тихо зашипел на него.

– Тише, тебе нельзя говорить, – покачал я головой. – Это я, все хорошо, ты в больнице.

Папа медленно моргнул, словно пытаясь показать, что он понял, и я удовлетворенно кивнул. Потихоньку он приходил в себя, пытался пошевелить пальцами, руками и ногами, укрытыми одеялом. Одну его руку я по-прежнему сжимал в своей, поглаживая большим пальцем.

– Все будет в порядке, – твердо сказал я. – Главное, врачи успели вовремя. Прости, что так тебе и не позвонил. Не знаю, слышал ты или нет, но я тебя прощаю, только выздоравливай скорее.

Я заметил две блестящие капли, скользнувшие от внешних уголков его глаз к вискам, и потянулся ближе. Освободив руку, я ласково стер его слезы, но они продолжали катиться.

– Тебе больно? – заволновался я, снова вытирая их, но он отрицательно покачал головой, смотря на меня таким щенячьим, благодарным взглядом. – Я рад, что ты в порядке, пап… И обязательно будешь здоров. Пролечат тебя тут, а потом отпустят домой, на свежий воздух. Главное теперь – не нервничать.

Я говорил, говорил, но сам понимал, что это от волнения и пережитой паники. Мне хотелось сказать отцу все, что я не успел, о чем столько времени молчал. Он приоткрыл рот, с трудом разлепив пересохшие губы, и едва ими пошевелил, но я не смог разобрать слов.

– Я никогда не хотел быть на него похожим, – прошептал он сипло. – Но так получилось, что стал.

– Не стал, – твердо сказал я. – Дед не умеет признавать свои ошибки, свою неправоту, а ты умеешь. Поэтому ты другой, пап, гораздо лучше его. Я люблю тебя.

– И я тебя, сын, – кивнул он, и я заметил, как показатели кардиограммы подскочили, приборы неодобрительно пискнули, но тут же успокоились.

Сжавшись на мгновение, я приготовился бежать за врачом, но, судя по экранчикам, ничего критического не произошло. Папа закрыл глаза и слабо сжал мою руку, его ладонь была сухой и слегка шершавой. Лежа на больничной койке, без своего делового костюма, элегантного галстука и дорогих запонок отец казался совсем слабым, растрепанным, нуждающимся в помощи.

– Я вернулся домой, – пробормотал я. – Ты не против?

– Это твой дом, – слабо произнес он. – Как я могу быть против?

Мы опять замолчали. Он начинал засыпать, а я все еще нежно гладил его ладонь, не в силах выпустить. И сидел так, пока медсестра не тронула меня за плечо, подсказывая, что пора уходить. Тогда я поднялся и поцеловал заснувшего отца в лоб, напоследок осторожно поправил подушку под его головой и пошел к выходу.

– Завтра снова приду.

– Он еще точно будет в реанимации, – покачала головой медсестра.

– Цену я уже знаю, – усмехнулся я, намекая на хрустящие красные бумажки в ящике ее рабочего стола. Она покраснела, но ничего не сказала.

* * *

Коля привез Рэя вечером, и мы сидели с ним на террасе, пока пес с удовольствием носился по огромной территории вокруг особняка. Я уселся в ротанговое кресло, держа большой бокал с белым вином. Алкоголь приятно расслаблял после тяжелейшего дня. Коля разместился в соседнем кресле, тоже с бокалом. Мы оба молчали. Я мельком, отвлекшись от бесконечной тревоги, слушал пение еще не улетевших на юг птиц, свивших крохотное гнездо под нашей крышей, лай Рэя, разносившийся на всю округу, порывы ветра. Судя по собирающимся грозовым тучам, скоро начнет накрапывать дождь, но я уже развел камин в гостиной, который, помимо общего отопления, тоже согревал и создавал уют в пустующем доме. Ближе к вечеру из больницы обещала позвонить медсестра, которой я оставил свой номер, и сообщить о состоянии отца, поэтому я постоянно отвлекался от разговора с Колей и поглядывал на телефон.

– Как отец? – покручивая бокал в пальцах, спросил Коля.

– Лучше. Скоро переведут в обычную палату, а потом и выпишут. Необратимых последствий для организма нет, поэтому вылечится.

– Это хорошо. Возвращаешься домой?

– Пока да, – кивнул я. – Бессмысленно где-то скитаться. Знаешь, от себя не убежишь.

– И то верно.

Мы, чокнувшись бокалами, выпили. Я, не отрываясь, следил за резвившимся Рэем, а в голове все равно застыл образ Магуайра, счастливо державшего в руках кубок. Но потом перед глазами всплывал отец на больничной кушетке, и я как никогда отчетливо понимал, что не променял бы на кубок возможность увидеть его живым.

– Я не жалею, – внезапно выпалил я, допив вино почти до дна. – Турниров будет еще много, а если бы отец умер… Не знаю, что тогда было бы.

– Ты все равно никак не мог ему помочь, – возразил Коля. – Там врачи боролись.

– Главное, что он жив. – Я решил не спорить. – Но я тоже за него боролся. Просто мысленно.

– Ульяна не писала?

– С чего бы? Мы расстались, вряд ли ей интересно, что у меня происходит.

– Думаю, она почитывает шахматные новости, – со вздохом произнес Коля и тоже допил вино. – Напиши ей сам. Неужели ты не скучаешь?

Я замялся. Последние недели мне было не до скучания по Ульяне, но Коля, затронув эти струны, все равно всколыхнул что-то внутри. Что-то, что я усиленно пытался не бередить. По Ульяне я все-таки скучал.

– Не определился. Но обещаю подумать над твоими словами.

Коля засобирался домой, а я поднялся, заворачиваясь в теплый, лежавший в кресле плед, и проводил его до калитки. Рэй первым заскочил в дом, и мы остались с ним вдвоем. Камин в гостиной все еще горел, согревая пространство и играя бликами на фоторамках и мраморной, натертой до блеска лестнице. У дивана больше не было персидского ковра, который я столько раз пачкал кровью, и оставалось только догадываться, почему отец решил от него избавиться.

Я пошел по лестнице на второй этаж и сначала заглянул в свою комнату, где ничего не изменилось. Разве что не было коллекции шахматных досок, которую я собирал с пятнадцати лет. Кинув с порога плед на кровать и двинувшись дальше по коридору, я толкнул дверь в отцовский кабинет. Здесь пахло деревом, посреди комнаты стоял массивный стол с уютным кожаным креслом, которое покачивалось в разные стороны, если того желал сидящий. В детстве я обожал крутиться на нем, пока отец был на работе.

Шахматные доски стояли здесь, на видном месте. Отец купил для них специальный стеллаж, и я заметил несколько новых: одна со стеклянными разноцветными фигурами и мраморным полем, а вторая – с металлическими фигурами и полем из дорогого сорта красного дерева. Они все пахли как новые, и не верилось даже, что отец продолжал покупать их и в мое отсутствие.

Я вытащил со стеллажа стеклянную доску с цветными фигурами и подошел к столу. На нем лежала маленькая баночка и были рассыпаны таблетки, и воображение услужливо подкинуло мне картинку, как отцу стало плохо прямо здесь, а он дрожащими руками рассыпал лекарство. Ладонью я смел их в другую руку и пересыпал в банку, а потом разместил шахматную доску на гладкой чистой поверхности. На кресле валялся вязаный отцовский кардиган, который он носил дома, и я закутался в него, уткнулся носом в мягкий воротник, чувствуя, что одежда до сих пор пахнет папой. В кардиган я мог укутаться, как в плед, – он был на несколько размеров больше.

Я подтянул ноги и уселся по-турецки. Из стеклянных цветных фигур я выставил позицию, в которой мы остановились с Магуайром, и попытался предположить запечатанный им ход. Логичнее всего ему было пойти пешкой, чтобы хоть немного подстраховать связанного слона, но та фигура терялась так или иначе. Я сходил за Магуайра пешкой, и все равно наклевывался серьезный, позорный для гроссмейстера мат. Подумав и доиграв эту развязку, я сходил по-другому: американец мог еще пойти ладьей, напав на моего ферзя, но от мата его и это бы не спасло. При любом положении на шахматной доске черные фигуры под моим руководством должны были победить.

Телефон завибрировал. Коля накаркал: пришло сообщение от Ульяны.

«Я прочитала новости. Шок. Как так вышло?»

И вновь мне пришлось объяснять про отца, но в этот раз я записал голосовое сообщение, будучи не в силах печатать.

– Боже, мне так жаль, Руденька, – говорила Ульяна в голосовом. – Могу я тебе чем-нибудь помочь? Приехать?

Я растерялся, не зная, что ответить. Но, закутанный в отцовский кардиган, я совсем погрузился в себя и не хотел никого видеть. Ни Колю, ни Ульяну, ни Иру, которая вернулась из больницы и теперь пыталась неслышно ходить по первому этажу, но до меня все равно доносились ее шаги. Мне было хорошо с собой, и видеть кого-либо в моем пространстве я не хотел.

«Не надо, – вздохнул я, надиктовывая сообщение. – Не переживай. Мне тоже жаль, Ульян, я не понимаю, почему все так не вовремя. Наше расставание, турнир, отец… Понимаешь, Магуайр стопроцентно проигрывал, у белых не было никакого шанса даже уйти вничью. А он выиграл. Стоял, скалился с этим кубком, сволочь».

«Рудь, зато отец жив, – отвечала она. – Бог с ним, с кубком, сам понимаешь. Ты правильно сделал, что поехал к нему. Я думала, тебя вообще ничего, кроме шахмат, не интересует, а ты отца выбрал. Это похвально, Рудь, я тобой горжусь».

Что мне было до ее «горжусь»? Ничего. Не слова, а пыль.

Видимо, я долго не отвечал, потому что следом прилетело еще одно сообщение, и я нажал на play. Из динамика опять полился голос Ульяны, знакомый до истомы, но одновременно кажущийся чужим.

«Давай встретимся? Нам есть что обсудить. Знаю, ты расстроен, тебе нужна поддержка. Только не отчаивайся… В твоей жизни будет очень, очень много турниров. Ты гениальный шахматист, Рудольф. Как ты болеешь своим делом – так не каждый может. Я вот не могу».

Замявшись, я долго крутил в руках телефон. Нам стоило поговорить, но смотреть в глаза человека, которого я предал, – удовольствие невеликое.

«Как-нибудь давай пересечемся на днях», – отправил я сообщение и сразу заблокировал свой смартфон, чтобы под именем высветилось «заходил в 22:36» и я избавился от необходимости продолжать диалог.

Мне не хотелось говорить ни с кем из тех, кто знал обо мне все, но слова сами рвались из горла. Внутри я ощущал острую нужду в поддержке – простом разговоре на обычные темы: без шахмат, отца и Ульяны. Открыв контакты в телефоне, к счастью переносившиеся автоматически из гаджета в гаджет, я набрал номер единственного человека, которого хотел бы сейчас слышать.

Гудки шли долго: я совсем забыл про поздний час. Повезло, что абонент еще не спал.

– Рудольф Грозовский, – услышал я вместо приветствия характерный венгерский акцент Лайоша. – Мировая звезда шахмат, как я радоваться, что ты все-таки мне позвонить.