В Пулково, как всегда, кишела жизнь: люди сновали туда-сюда, толпясь у стоек регистрации или информации, оборачивали пленкой багаж втридорога и пили дешевый кофе из автомата. Я приехал слишком рано: регистрация на рейс открывалась за два часа, и поэтому я привалился к стене недалеко от табло с информацией. Самолет в Стамбул, где у меня была пересадка, отправлялся в десять утра, а на часах стрелки замерли только на половине восьмого.

Я заткнул уши наушниками, чтобы не слышать мельтешащих вокруг людей. В голове у меня опять разыгрывались партии: испанская защита, славянская, сицилианская, гамбит Муцио и дебют четырех коней, поэтому громкие внешние факторы отвлекали и раздражали.

Кто-то тронул меня за плечо. Я вздрогнул, чуть не выронив телефон, а наушник от неудачного поворота головы все-таки выпал из уха. Неловко наклонившись, чтобы его подобрать, я заметил знакомые туфли на высоком каблуке.

– Рудольф, – позвала Маргарита, которую я узнал по голосу, мне даже не надо было поднимать голову.

– Что вам всем от меня надо? – устало спросил я, убрав наушники в чехол. – Я же сказал держаться от меня подальше, почему так сложно уважать то, чего хочется мне?!

Последнее я произнес довольно громко: проходившие мимо люди обернулись, смерив нас подозрительными взглядами. Маргарита пожала плечами, поправив сумку. Она оглядела меня с ног до головы и скользнула взглядом по моему чемодану.

– Рудь, я хотела, чтобы ты привык к мысли о том, что теперь у тебя есть мать, – начала она. – Поэтому лишний раз не мозолила тебе глаза. Но сейчас… Я просто решила тебя проводить. Ты тут один, а тебе нужна поддержка.

– Мне не нужна поддержка от предательницы, – насупился я, демонстративно уткнувшись в телефон. Я надеялся, что Маргарита поскорее уйдет, но она по-прежнему стояла. – Я сам себе поддержка. Никто мне не нужен.

Она все равно топталась рядом, тоже неловко привалившись к стене. Выставить ее из аэропорта, как из своего кабинета, я не мог. Поэтому просто собрался отойти, закинув рюкзак на плечо, но она придержала меня за локоть наманикюренными аккуратными пальцами.

– Рудольф, пожалуйста. Человеку всегда нужен человек, – негромко сказала она. – Я просто постою с тобой и пожелаю удачи перед досмотром. Прошу тебя, могу я с тобой побыть?

– Нет.

– Тогда я понаблюдаю издалека, – вздохнула Маргарита и действительно, оставив меня одного, двинулась к противоположной стене зала.

Нашарив в кармане наушники, я снова попытался послушать музыку, но все равно взглядом возвращался к Маргарите. Она то смотрела в экран телефона, то неотрывно на меня, и я начинал чувствовать себя жуком под микроскопом, которого еще и стеклом сверху придавили. Моим спасением стала объявленная регистрация, поэтому, схватив рюкзак и чемоданчик, я ринулся к стойке, прячась от настырного материнского взгляда.

Вежливо поулыбавшись девочке за стойкой и попросив желаемое место, я получил заветный посадочный талон с номером кресла у окна и направился к пункту досмотра. До рейса оставалось два часа. Здесь меня вновь ждала Маргарита.

– Просто хочу пожелать удачи, – напомнила она. – Порви там всех.

Я закатил глаза, но позволил ей поправить капюшон моей толстовки.

– И без тебя бы порвал. Пока, – бросил я и юркнул в сторону паспортного контроля.

Было непривычно лететь одному. Обычно меня всегда сопровождал Александр Иваныч, но в этот раз я две ночи до полета нормально не спал, поэтому, стоило мне сесть в кресло у окошка, как меня почти мгновенно вырубило. Лететь в экономе тоже было непривычно – отец раньше оплачивал бизнес-класс. Но сейчас, благодаря невысокому росту, я почти не чувствовал дискомфорта от упирающихся в переднее сиденье коленей. Я подложил под голову джинсовку, чувствуя легкую прохладу от стекла иллюминатора, и закрыл глаза. В наушниках играла музыка, в небольшой сумке лежала шахматная доска, мысли о которой заставляли все внутри теплеть.

Мне не верилось, что я опять летел на турнир, в которых не участвовал несколько месяцев, и страшно хотелось окунуться в ту притягательную азартную атмосферу. Открытие соревнований должно было состояться завтра, и я как раз успевал после рейса немного отдохнуть и еще потренироваться.

Если перелет из Петербурга в Стамбул почти не напрягал, и я проспал всю дорогу, то в рейсе до Мюнхена ожидание стало почти невыносимым. Я сидел у прохода и весь извелся, посматривая на часы каждые пять минут, но время тянулось так медленно, резиново, хотя лететь было всего два с половиной часа. Спина затекла, пальцы ног неприятно сводило в обуви, и я скинул кроссовки, а потом попытался неловко потянуться, правда, чуть не задев локтем соседа справа. Хотелось поскорее добраться до отеля, чтобы распластаться на кровати, выпить горячего чаю и завалиться спать до самого утра.

По прилете в Германию я с неприятным удивлением обнаружил, что за время пути мне никто не написал. Телефон молчал: не было уведомлений ни о звонках, ни о сообщениях, словно все вымерли. Обычно моими поездками интересовался отец, про дела спрашивала Ульяна, а тут никого не было, сплошная тишина, и даже мобильный оператор меня не поприветствовал при въезде в другую страну. Обиженно глянув на экран в последний раз, я сунул телефон в задний карман джинсов. Одиночество до боли неожиданно накрыло меня с головой, и я почти достал чат с Ульяной из архива, но вовремя опомнился.

Только завтра выяснится, с кем мне предстоит играть, но мне было все равно. Я заранее знал, что разделаюсь с любым соперником: хоть с международным мастером, хоть с гроссмейстером, хоть с самим дьяволом.

Ноги подкашивались, когда я заселялся в гостиницу, а в голове настолько не удерживались мысли, что я забыл номер своей комнаты, уехал не на тот этаж и потом спускался. Окно выходило на старый город и неоживленную улочку, по которой, видать, люди ходили нечасто: я постоял у окна, но не увидел ни одного человека. В луже плескались упитанные голуби, на проводе сидела ворона, качая головой с массивным клювом. У одной из парадных стояла подранная, облезлая собака. Ночь опускалась на город, и темень действовала удручающе. Завалившись после душа в кровать – двуспальную для меня одного, я опять ощутил острый укол одиночества и тоски. Только Коля отправил мне фотографии то спящего, то уплетающего курицу Рэя.

Сон, несмотря на усталость, не приходил. Я играл, мысленно расставляя фигуры на маленькой походной доске, и воображал собственные победы в завтрашних партиях.

Народу собралось столько, что было не протолкнуться. Ортенбургский турнир собрал и европейских, и российских, и американских игроков. Приехало много шахматистов с разных континентов, но партии стояли удачно, навылет, поэтому турнир должен был продлиться всего неделю. Я пришел в числе первых, чтобы не пропустить жеребьевку, и понял, что буду играть белыми против немецкого шахматиста Марка Линдеманна. Соперник не был дебютантом на международных турнирах, но мне не доводилось играть с ним раньше.

Сидя за шахматным столом, он постоянно поправлял очки и приглаживал волосы. Глаз его дергался, словно немец страдал от нервного тика. Ему точно перевалило за двадцать, я навскидку дал бы ему лет двадцать семь. Мы пожали руки, и только он щелкнул шахматными часами, как я сразу же пошел королевской пешкой, а Линдеманн ответил фланговой. Мы разыгрывали популярную сицилианскую защиту.

Медлительность противника заставляла меня тарабанить пальцами по столу, ерзать на кресле и постоянно поправлять волосы, словно они мне мешали, но на самом деле даже не падали на глаза. Марк ходил вдумчиво, каждый ход просчитывая наперед, а я резво переставлял фигуры, пользуясь интуицией и прошлыми шахматными наработками.

– Сдаюсь, – вздохнул он, когда я выдвинул ферзя на поле е1.

Если бы немец не сдался, следующим ходом я поставил бы ему спертый мат конем. Перечитывая записанные ходы, пока судья фиксировал результат, я удивлялся: как опытный международный мастер мог допустить угрозу роковой матовой атаки за несчастные восемь ходов?

Двигаясь к выходу, я почувствовал руку на плече и обернулся. За спиной стоял Виктор Ленивцев, выдающийся российский шахматист. На турнире мы с ним играли в разных секциях и могли пересечься разве что в одной четвертой финала. Несколько раз мы виделись на других турнирах: он тоже участвовал в Кубке мира и совсем немного не добрался до партии за третье место.

– Рад видеть, – улыбнулся он, протянув ладонь, которую я крепко пожал. – Феноменальное возвращение, отличная связка.

* * *

Финальная партия была назначена на последний день сентября. Недельный турнир для меня пролетел незаметно: я переезжал своих соперников на танке из знаний, умений и мастерства, победил трех гроссмейстеров, уложившись в семнадцать ходов, и двух международных мастеров за восемь. Одну партию мы откладывали, но я заранее находился в выигрышной позиции.

Финал предстояло играть под наблюдением всех желающих поглазеть: участников, зрителей, журналистов с их фотоаппаратами и телекамерами. Я отвык от публичности и поэтому вечно норовил ослабить душащий меня галстук, когда газетный писатель задавал неловкие вопросы. Особенно злили расспросы о проигрыше на Кубке мира, его причинах и дальнейших планах, поэтому я отвечал односложно и сухо.

Мой противник был куда эмоциональнее: он с жаром рассказывал о грядущей партии и своих прошлых достижениях. Я знал этого американского шахматиста и его агрессивную манеру игры. Шелдон Магуайр. Ему было около тридцати лет, и он считался действительно известным, практически гениальным шахматным игроком. Его физиономия часто сияла на обложках журналов, а партии с его участием нередко становились популярными для разыгрывания среди опытных шахматистов, их нотацию[45] даже записывали в учебники для новичков. Но игра с маэстро меня не пугала. Жеребьевка прошла, и мне предстояло сыграть черными, на что я и рассчитывал.

Перед партией мы пожали друг другу руки. Я еще раз оглядел фигуры, обласкав их взглядом: каждую пешку, коней, слонов, ферзя, ладей и короля напоследок. Магуайр сосредоточенно, в предвкушении поправлял манжеты сияющей белизной рубашки.

Я запустил его шахматные часы, начавшие отсчитывать время Магуайра на ход.

Он начал разыгрывать ферзевой гамбит[46] – этот дебют я узнал бы из тысячи других точно так же, как и королевский, который сам разыгрывал множество раз. Магуайр поставил пешку под удар на c4 вторым ходом, но мне не нужна была эта жертва, поэтому в следующий ход я развил коня, выводя его на с6.

Все лазейки и действия я будто знал заранее, покопавшись в голове у противника, поэтому отвечал незамедлительно, только и успевая делать пометки на листе записи ходов. Магуайр тоже не отставал, и размен фигурами происходил стремительно. Центром поля владели мы по очереди и перевеса ни у кого из нас не было.

Журналисты все время щелкали фотокамерами, но арбитр не подпускал их ближе чем на несколько метров, чтобы не отвлекать нас от партии. К середине миттельшпиля Магуайр начал сдавать позиции. Он неосмотрительно сходил последним из легких фигур чернопольным слоном, а я воспользовался преимуществом и связал его своим ключиком к победе – ладьей на открытой вертикали. Теперь слона американский гроссмейстер точно проигрывал, а я оставался с лишними конем и ладьей.

Магуайр склонился над шахматной доской, и между его бровями залегла глубокая морщина. Сидеть я больше не мог, поэтому, резко двинувшись на стуле назад, отчего он громко скрипнул, поднялся и размял с хрустом плечи. Помощник арбитра транслировал нашу партию на внушительных размеров настенную шахматную доску, поэтому я мог в большем формате посмотреть на игру и по возможности найти в ней червоточинку. Но упрекнуть себя оказалось не в чем: я блестяще выполнил отрепетированную в атаке Маршалла связку.

– I want to postpone the game[47], – внезапно сказал Магуайр, и я удивленно обернулся.

Судья позволил ему запечатать ход и убрал наши бланки в конверт.

– Chess game will be played out at twelve p.m. tomorrow[48], – объявил арбитр и нам, и зрителям.

Гроссмейстеры, стоявшие вокруг, перешептывались – кто на русском, кто на английском, кто на немецком. Но все их реплики сводились к одному: у черных, вопреки устоявшемуся мнению, что они побеждают реже, абсолютно выигрышная позиция. А значит, завтра я наверняка возьму реванш за все пропущенные турниры, и даже сейчас, глядя на доску, я уже видел, как поставить мат в три хода. Но важен был запечатанный ход Магуайра, который остался в коричневом конверте в руках у судьи.

Журналисты столпились около меня, не пропуская к выходу, и пришлось остановиться прямо на замысловато украшенной каменной лестнице. Среди них я углядел парочку представителей московских изданий.

– Мистер Грозовский, вы не участвовали в турнирах несколько месяцев, а теперь неожиданно вернулись и сразу дошли до финала. С чем связано долгое отсутствие в шахматном мире?

– Набирал силы после Кубка мира, – сверкнув улыбкой, ответил я, – чтобы блеснуть на следующем.

Лучи внимания и славы окутывали меня с ног до головы, забирая в тщеславный плен.

– Говорят, что у черных выигрышная позиция, а как вы сами оцениваете расположение фигур на шахматной доске?

– Завтра доиграем партию, тогда и посмотрим. Думаю, мистеру Магуайру нужно время, чтобы принять решение по дальнейшей тактике игры.

Магуайр стоял на другой стороне лестницы, точно так же атакуемый журналистами. Он мельком покосился на меня, когда я отсалютовал ему ладонью.

– Insolent[49], – донеслось до меня, но я лишь оскалился в ответ, поведя плечом и вежливо кивнув журналистам.

До гостиницы я шел пешком: она находилась совсем недалеко от места проведения турнира, и последний день сентября радовал погодой. Я задорно пинал опавшую пожухлую листву, подставлял лицо осенним лучам солнца и жадно пытался надышаться свежим воздухом. Победа уже лежала у меня в кармане, и оставалось только дождаться завтрашнего дня, чтобы сделать последний, решающий ход или вынудить соперника сдаться раньше.

На соревнование запрещалось приносить мобильные телефоны, поэтому я оставлял свой валяться в гостиной, и каким же удивлением было обнаружить шесть пропущенных от Иры. Сообщений не было, только пугающее число звонков резко надавило на плечи чувством страха и необъяснимой паники. С Ирой мы тоже не созванивались несколько месяцев.

Дрожащими пальцами я набрал ее номер, и в трубке послышались тревожные монотонные гудки. Может, у нее просто сломался телефон? Или она набрала меня по ошибке?

– Рудя! – воскликнула она в трубку, как только приняла звонок. – Где ты?

– В Ортенбурге, на турнире, – ответил я автоматически, с трудом ворочая языком и плохо понимая, что говорю. – Зачем ты звонила мне столько раз?

– У папы обширный инфаркт!

Телефон выпал из руки. Ира продолжала что-то кричать, но мне будто в уши засунули вату. Я ничего не слышал, кроме шума крови в ушах, колотящегося сердца и резкого рваного дыхания. Меня покачнуло, и я вцепился в подоконник, чтобы не упасть.

Ира голосила, кричала: «Алло!» – и я все-таки наклонился за гаджетом, боясь задать вопрос и не желая слышать ответ.

– Он умер? – еле слышно шепнул я, прижавшись лбом к холодному стеклу.

– В реанимации, – прошептала Ира. – Я с ним. Врачи не знают, выживет ли он.

Она молчала, и я тоже слабо дышал в трубку.

– Все плохо, Рудь, честно. Мне ничего толком не говорят.

Показалось, что она плачет, и мне хотелось заскулить, но я только шмыгнул носом.

– Я перезвоню, – пообещал я и нажал на отбой.

Я пытался собрать мысли в кучу, но они разлетались, как осколки стеллажа в квартире Ульяны. Я никак не мог понять, что делать. Меня покачивало из стороны в сторону, ногу свело резкой судорогой, и я от боли присел на подоконник. Голову прострелило болью от затылка до висков и лба. Я выламывал пальцы, шипел, как припадочный, сквозь стиснутые зубы, и с губ срывались стоны и отчаяния, и обиды, и искрометного ядерного страха.

В голове билась, как моль в закрытое окно, единственная мысль: «Господи, только не папа».

Рюкзак валялся в шкафу. Толком вещи из него я так и не выложил, доставая только то, что надевал на турниры, поэтому долго собирать его не пришлось. Мысленно поторапливая лифт, который еле тащился вниз, я пытался купить билеты онлайн, но приложение постоянно висло из-за плохого гостиничного интернета.

– У вас оплачено до послезавтра… – удивленно произнесла девушка на ресепшен.

– Я выезжаю, – кратко бросил я, отдавая ключи. – Вызовите мне такси до аэропорта в Мюнхене.

Купить билеты через приложение у меня не получилось, сдать старые тоже, поэтому я стоял в очереди к стойке российской авиакомпании, и передо мной какая-то женщина очень долго покупала билеты и составляла свой маршрут. Я переминался с ноги на ногу, пока тетка, растягивая слова, не могла определиться, полететь ей с двухчасовой или трехчасовой пересадкой в Москву. Поглядывая на часы, я понял, что стояла она больше десяти минут. Папа умирал в реанимации, но я не мог заставить себя позвонить Ире, боясь услышать безжалостные слова о том, что спешить больше нет смысла.

Слушать муки выбора я больше не мог, поэтому легонько отодвинул женщину локтем и протянул девочке, томительно ожидавшей выбора покупательницы, свой паспорт.

– Мне нужен билет на ближайший рейс до Петербурга, – попросил я и сам удивился тому, насколько хрипло звучал голос. – Пожалуйста, самый быстрый вариант, который есть.

– Молодой человек, тут очередь…

– Мне срочно, – процедил я. – Вы пока выберите маршрут, а я куплю билет.

– А я, может быть, не понимаю! Мне нужен совет!

– Мне надо просто купить билет, – отчетливо повторил я. – Срочно. Потом посоветуетесь.

Моя рука невольно сжалась в кулак, словно сама собой. Женщина это заметила и неловко отступила на шаг.

– Псих, – пробормотала она, но я согласен был быть кем угодно, лишь бы получить этот чертов билет и сесть в самолет.

– Есть рейс, – окликнула меня девушка. – Регистрация заканчивается через пятнадцать минут, успеете?

– Оформляйте быстрее, успею.

Она забарабанила пальцами по клавиатуре, и я постарался сосредоточиться на этом методично повторяющемся звуке, чтобы отвлечься от тяжелых, мучительных мыслей. А если я опоздаю к нему и попаду не в реанимацию, а в морг?

Горло сдавило, и я откашлялся, утер пальцами повлажневшие глаза и схватил протянутые мне паспорт и билет. Сухо поблагодарив, я ринулся к стойкам регистрации, чуть не врезавшись в ограждение. Люди нескончаемым потоком шли мне навстречу, я распихивал их локтями под недовольные роптания и прибежал к нужной стойке, когда регистрация уже заканчивалась. Сначала я летел в Стамбул, потом в Петербург теми же рейсами, которыми добирался до Мюнхена. Пересадка в Турции оказалась совсем короткой – всего два с половиной часа, но я понимал: каждые секунда, минута, каждый час могут стать последними, и их уже невозможно будет отмотать обратно. По спине тек липкий пот. Я до сих пор был в костюме, в котором не доиграл решающую партию Ортенбургского турнира.

Я с трудом совладал с собой, чтобы перезвонить Ире: сидя в самолете, дрожащими пальцами набрал ее номер.

– Жив? – шепнул я.

– Жив, Руденька, но врач еще не выходил, – слабым голосом отозвалась она.

– Я лечу. Буду завтра. Сообщай мне сразу же обо всем, понятно?

Самолет вышел на руление и, дождавшись от Иры положительного ответа, я сбросил звонок, с трудом заставив себя перевести смартфон в авиарежим.

Одни сутки сменили другие, и одиннадцать часов в дороге до Петербурга пролетели в горьких панических раздумьях. Воображение не щадило, подбрасывая жутковатые картинки, где Ира сообщала о смерти отца или я прибегал в больницу и не успевал всего на несколько минут. Эти картины буквально истерзали меня, и я, проведя всю ночь без сна, только в самолете из Стамбула в Петербург смог ненадолго отключиться. Меня разбудила стюардесса, когда мы приземлились в Пулково. Ира написала, что отца доставили в Ленинградскую областную клиническую больницу.

Папа был до сих пор жив, и врачи говорили, что его шансы выкарабкаться росли в геометрической прогрессии.

В больнице воняло лекарствами, приемный покой был заполнен нераспределенными, доставленными на скорой пациентами, но я сразу же отвлек женщину в регистратуре, которая оформляла чьи-то документы.

– Подождите, молодой человек, – вздохнула она, приподняв очки и потерев переносицу.

– Моя фамилия Грозовский, и я не могу ждать. Где мой отец?

– Молодой человек. – Женщина устало захлопнула чью-то толстую медицинскую карту. – Это приемный покой, мы не даем справок о пациентах…

– Мне срочно, – перебил я, настойчиво забарабанив кончиками пальцев по стойке. – Помогите мне, пожалуйста, я сутки летел из другой страны!

Я смотрел на нее умоляюще, на глаза набежали слезы, но я нервно и зло вытер их рукавом уже несвежего помятого костюма. Женщина все-таки смилостивилась и отложила ручку.

– А что с отцом?

– Сказали, инфаркт!

– Ну, это вам в кардиологию. Идите в соседний корпус, его туда увезли. Выйдете сейчас из этого здания, повернете налево, пройдете через двор, по ступенькам прямо и еще раз налево, на проспекте Луначарского можно пройти через поликлинику ЛОКБ.

– Спасибо. – Я облегченно выдохнул и сорвался с места. Пациенты вслед зароптали, а дверь, небрежно мною распахнутая, чуть не ударила одного из куривших на пороге санитаров.

В отделении кардиологии все было по-другому. Не было толпы больных, которые стремились, чтобы их побыстрее осмотрел врач. На посту сидела дежурная медсестра, совсем молоденькая, она тоже заполняла бумаги. Уже прооперированные пациенты, кто мог гулять по коридору, слонялись по отделению в пижамах.

– Не пущу, – с ходу возмутилась медсестра, стоило мне только подойти. – Сейчас не приемные часы, ждите.

Я присел на корточки возле ее стола и мягко положил ладони на бумаги, вынуждая отвлечься от медицинских карт. Медсестра подняла на меня взгляд и поймала мой, влажный от выступивших слез.

– Пожалуйста, у меня папа в реанимации умирает, – выдавил я, и дыхание перехватило. – Я так боялся опоздать, только с самолета… Пропустите, я на минуточку. Только увидеть.

Девушка смотрела сначала сухо, бровью не поведя, но потом ее взгляд смягчился, стал совсем жалостливым. Она поднялась со своего места и поманила меня. Я сорвался за ней, дыша в затылок и не отставая ни на шаг. Медсестра протянула мне белый халат, и я натянул его поверх одежды. У реанимации сидела Ира, кинувшаяся было ко мне, но я сдержанно ее отстранил.

Мы попали внутрь. Медсестра сразу отошла к двери, проверяя состояние другого больного, а я смотрел на отца, лежавшего в оплетении резиновых и пластиковых трубочек, капельниц, проводов, и чувствовал себя так, будто у меня останавливалось сердце.

– Пять минут, – напомнила девушка.

Оправившись, я подошел к его кровати и опустился возле нее на колени. Отец не шевелился, глаза его были закрыты, и бледным он был настолько, словно уже умер. Только мониторчики, отслеживающие кардиограмму, доказывали, что он все еще был жив и дышал. На его груди виднелось несколько глубоких шрамов. Меня передернуло, когда я представил, что их мог оставить дед.

Уткнувшись лбом в его руку, я закрыл глаза и крепко вцепился в пальцы, страшась отпустить.

– Я простил тебя, только не умирай.