Осень 2020 года

В Ортенбург я улетал послезавтра. На столе лежали распечатанные билеты, чемодан был то пуст, то полон – я никак не мог определиться, что нужно взять с собой. Последняя ночь прошла без сна: я так и не поднял головы от шахматной доски.

Ульяны не было в квартире, но я так и не понял: то ли у подружки она ночевала, то ли у мамы, то ли куда-то уехала. Утро наступило неожиданно. Я очнулся и оторвался от игры, когда за окном забрезжил рассвет, и первые лучи солнца начали пробиваться сквозь занавески. Голова была тяжелой, чугунной, будто мозг налился свинцом, и мне хотелось прикорнуть на диване хоть на пару часов перед тем, как пойти в шахматный дом и провести там последнее занятие перед отъездом на турнир.

Все было оплачено и собрано. Мы жили на зарплату, и нам хватало. Украденные у отца деньги, о которых он великодушно не вспомнил, я сохранил для турниров. По моим расчетам должно было хватить еще на несколько, а дальше призовые за победу позволили бы мне оплачивать все самостоятельно.

Я задремал в гостиной, свернувшись на диване под коротким пледом, поджав ноги. Мутный, нездоровый сон навалился сразу, и даже там я сидел за шахматами, опять проигрывая, как на Кубке мира, только во сне пытался безуспешно разыграть атаку Маршалла.

– Рудольф, – услышал я на периферии сознания, не до конца вынырнув из сна. – Черт возьми, проснись!

И я открыл глаза, почувствовав толчок в плечо. Надо мной нависла Ульяна, недовольно поджавшая губы, и глаза ее сверкали непонятным мне гневом.

– Земля вызывает! – воскликнула она. – Ты во что квартиру за ночь превратил? Куревом воняет даже в парадной!

Потянувшись на диване, я присел и оглядел комнату. На полках и столике я насчитал семь пустых кружек из-под кофе, и еще примерно столько же наверняка стояло на кухне. Сигаретами пахло, но курил я, и самому мне так не било в нос, как, должно быть, Ульяне.

– Я… Я играл… – отмахнулся я, натянув на колени плед.

– Вижу, – сухо бросила она, заправив прядь отросших волос за ухо. – Сколько можно? Ты играешь сутками напролет!

– Ты знаешь, что я послезавтра.

– Не перебивай. Мы живем как соседи. Мне кажется, что ты и не заметишь, если я исчезну. – К концу фразы ее голос совсем стих.

– Я замечу. Ну, Ульян. – Я потянулся было к ней, но Ульяна вывернулась из-под моей руки, пересев на дальний подлокотник дивана.

– Разве? – саркастично спросила она. – Тебя интересуют только твои атаки, дебюты, защиты.

Я чувствовал, как она заводилась. У нее забавно дергался кончик носа, когда она злилась, а еще начинали дрожать пальцы, но тогда становилось не смешно. Я был готов попросить у нее прощения, но Ульяна не хотела ничего слышать, и в ее глазах скопились слезы.

«Только нытья не хватало», – с раздражением подумал я и поднялся с дивана, оставив ее сидеть на подлокотнике.

– Я хочу стать гроссмейстером, и у меня нет времени на ерунду, – процедил я. – Кружки тебя достали? Сигареты? Я уберу и буду играть на балконе. Черт, мне так лучше думается, ясно?

– Ты помешался на шахматах, просто помешался. Я тоже люблю игру, но ты слетел с катушек! Я так больше не могу, – пробормотала она. – Даже во сне ты бормочешь ходы, дергаешься, стонешь, будто припадочный… Иногда просто не спишь!

Я слушал ее терпеливо, зная, что Ульяной руководят чувства, но мои эмоции тоже стояли в горле, продираясь наружу и требуя выхода. Самоконтроль сдавал позиции: я начинал нервничать; пока собирал кружки по гостиной, они стукались стенками, и от этих, казалось бы, легких ударов по тонкому фарфору едва не ползли трещины. Я еле сдерживался, чтобы не швырнуть их об стену. Или во всхлипывающую Ульяну.

– Я не хочу тебя слушать, – суховато признался я. – У меня нет времени. Мне надо идти.

– Да тебе всегда надо идти! – закричала она, срываясь, и слезы брызнули из ее глаз почти фонтаном, как в мультиках.

Никогда раньше я не видел Ульяну такой. Ее нордический характер, несвойственная мне рассудительность и трезвость мышления сейчас исчезли, оставив разве что большой пласт лишних, портящих все эмоций. Ульяна плакала, ее плечи дрожали, а я боялся подойти к ней ближе и коснуться, поэтому держался на расстоянии, а потом и вовсе сбежал на кухню. Чашки полетели в раковину. На кухонных тумбах/шкафчиках и столе громоздились еще шесть грязных. Откуда у Ульяны вообще столько кружек? Я не замечал, что каждый раз брал чистую, чтобы сделать кофе.

Ульяна пошла за мной.

– Ты хоть кого-то любишь, кроме себя?

Странно было признаваться в том, что и себя я не очень-то любил.

– Шахматы, – коротко бросил я, собирая фигуры, валяющиеся на кухонном столе.

Голова раскалывалась от недосыпа и усталости, я мечтал поспать в пути: сначала самолет летел до Стамбула, потом, после пересадки, в Мюнхен, и оттуда на машине в Ортенбург.

– Я уже ненавижу эту игру, – пробормотала Ульяна. – Просто ненавижу, ты слышишь?

– Что ты хочешь от меня? – устало спросил я, потерев ладонями сухие глаза, в которые словно стеклянные крошки были насыпаны. – Я не откажусь от турнира, не брошу шахматы… Я так устал, чего ты добиваешься, ну чего?!

В два шага я оказался возле нее, встряхнул за плечи. И она заплакала сильнее, надрывнее, вырвавшись из моих рук, отступила к двери. Я и пальцем не собирался ее трогать, мне хотелось привести Ульяну в чувства, но она ничего не желала слышать.

– Я для тебя все делаю! Тебе нашли работу, ты живешь здесь в полном спокойствии, я приютила и твою собаку! Ты живешь в моем доме и не замечаешь меня, будто я стена! Даже обнять меня не можешь! Играешь, куришь, гуляешь с Рэем и опять играешь! Ощущение, что мы живем под одной крышей, но раздельно.

Я едва сдержался, чтобы не кинуть в нее чашку и не выплюнуть парочку едких обвинений, но сжал зубы, кулаки и молчал.

– Ты просто одержим, – с болью шепнула она, а потом вытерла глаза тыльной стороной ладони. – А я для тебя ничего не значу.

– Значишь… – пробормотал я.

– Не ври, – всхлипнула она. – Ничего не значу. Не могу так больше, Рудольф, я устала тебя спасать. Я честно пыталась.

– Что я сделал не так? – тихо спросил я, пристально посмотрев на Ульяну.

– Все так, Рудольф, просто я хочу любви, – призналась она. – Хочу значить для человека что-то. Думала, тебе нужно время, но ты с каждым днем только сильнее погружаешься в себя и игру.

– Мне уйти?

– Уходи.

Окинув ее пристальным, раздраженным взглядом, я собрал оставшиеся шесть кружек, чтобы составить их в раковину. Ульянино «сама справлюсь» я благополучно пропустил мимо ушей. Я шваркнул кружки в раковину, уже не заботясь о том, что они разобьются.

Хотелось задеть Ульяну побольнее, ужалить по-скорпионьи, исподтишка.

– Небольшая потеря, – усмехнулся я. – Удачи.

Мне потребовалось десять минут, чтобы собрать немногочисленные вещи – они влезли в спортивную сумку. Еще пять, чтобы найти запропастившийся поводок Рэя, усевшегося перед дверью и наверняка решившего, что мы просто идем на прогулку. Но я не знал, куда мы идем. Снять квартиру у меня не было времени: сегодня занятия, завтра подготовка, послезавтра самолет. Рэй забрался на заднее сиденье автомобиля, устроив морду между передними креслами, а я завел мотор. Тихо заиграла музыка. Но куда ехать, я по-прежнему не знал, поэтому стоял на парковке, пялясь в окно. Рэй поскреб лапой по моему плечу, привлекая внимание, и я обернулся.

– Сейчас поедем, маленький. – Я почесал нервничавшую собаку за ухом, но и сам переживал не меньше.

Вариантов было не так много. В гостиницу с собакой никто бы не пустил, в мотель – тоже. Еще можно было поехать к отцу, но мы не разговаривали с ним два месяца после последней встречи. Я пообещал позвонить ему, как только смогу простить, но до сих пор ни разу не набрал его номер. И возвращаться в особняк не хотелось – это все равно что собственноручно нацепить на себя кандалы опять, пусть отец и обещал измениться.

– Как же не вовремя, – устало процедил я. Глаза смыкались от недосыпа, до занятия оставалось всего полтора часа. Выход внезапно созрел сам собой.

«Коль, ты дома?»

«Буду вечером, а что?»

«Можешь приютить меня на пару дней, а Рэя – на пару недель, пока я слетаю на турнир?»

«Да, конечно… Надеюсь, он не кусается и достаточно воспитанный! А что с Ульяной? Вы вместе едете?»

«Мы расстались».

«Надо же. Ты как?»

«Давай вечером поговорим? У меня скоро занятие. Я нормально».

И я не врал: мне действительно было нормально. Оставляя Ульяну плачущей, я думал только о том, что уже через два дня буду играть первую партию, означавшую мое возвращение в мир больших шахмат. Во мне разве что закипала злость вперемешку с жалостью: она не понимала всей важности Ортенбургского турнира. Я просто хотел снова верить в себя и играть так же, как и в пятнадцать.

Мы с Рэем поехали к шахматному дому.

– Куда?! Рудольф, нельзя с собакой! – окликнул меня вахтер, когда у нас не получилось незаметно проскользнуть мимо него.

– Он очень воспитанный, – умоляюще протянул я, скорчив просящую рожицу. – Пожалуйста, некуда его деть, он тихо-тихо в классе посидит, у меня одно занятие…

Вахтер вздохнул.

– Не положено. Начальство по шапке надает.

– Ну, вы же не выгоните его на улицу! Мы никому не скажем, и больше такого не повторится, я вам обещаю.

Рэй, словно в подтверждение моих слов, тихо заскулил, и я погладил его по шерстке, присев рядом.

– Он добрый и воспитанный… – продолжал уговаривать я.

– Выглядит злобно, – буркнул вахтер. – Ладно, давай, только тихо. К обеду директор приедет ремонт проверять да строителей гонять, и чтоб в это время тебя уже не было!

– Свинчу в двенадцать, – поклялся я, и мы с Рэем побежали в класс.

– Рудь, – окрикнул меня вахтер. – Ты б это, за здоровьем следил. А то вон какой весь… измочаленный.

Я удивленно обернулся, но все сразу стало понятно, как только я посмотрелся в маленькое зеркало, висевшее в кабинете. Казалось, что волосы я не расчесывал пару дней – они торчали в разные стороны, под черными глазами залегли синяки, а в глазах полопались капилляры, и они покраснели. Губы потрескались, я их без конца облизывал, и изнутри слизистая была искусана до рубцов. Кожа была такой бледной, словно меня окунули в разведенную известку. Я потер щеки, пытаясь разогнать кровь и добавить им хоть немного румянца. Рэй уселся в конце класса, и, если не присматриваться, его у батареи можно было и не заметить.

Началась учебная пора. Сентябрь стоял в самом разгаре, поэтому расписание групп пришлось менять: теперь занятия проводились утром и вечером, так как дети учились в разные смены. Утренние группы обычно были меньше, поэтому большого ажиотажа на занятии сегодня я не ожидал: ученики ходили через пень-колоду, предпочитая тратить время на уроки и подготовку домашних заданий. Я даже расстроился, что ряды моих подопечных поредели.

– Здравствуйте, Рудольф Всеволодич.

И я только улыбнулся, уже привыкнув, что мелкие неправильно произносят мое отчество. Они расселись, расставили фигуры, пока я записывал тему на доске: «Связка. Защита от связки». На занятии все время слышались перешептывания и хихиканья, но я научился воспринимать их как фон. Они все равно слушали и теперь исправно выполняли домашние задания, чему я радовался: мне удалось привить им любовь и интерес к игре.

– Смотрите. – Я выставил фигуры на шахматной доске. – Связкой мы называем нападение на фигуру противника, которая закрывает собой более важную фигуру. Не обязательно короля.

Я переставил на одну горизонталь черных коня и короля, а потом на нее же – белую ладью.

– Видите? Ладья напала на коня, но мы не можем его убрать, потому что тогда ладья съест короля. Это называется связанной фигурой. Попробуйте: расставьте у себя на доске шахматы так, чтобы получилась связка.

В дверь постучали. Я раздраженно дернулся от стука – не выношу, когда опаздывают, но в класс заглянула какая-то незнакомая женщина.

– Рудольф Всеволодович, можно вас на минутку?

– А вы, простите?..

– Я мама мальчика из вечерней группы. Мне сказали, вы будете только до двенадцати, и я хотела с вами поговорить.

Я оглядел класс.

– Откройте учебник на шестидесятой странице, меня не будет пять минут. – Я проследил, чтобы каждый из семи учеников наклонил голову к книжке, и только потом вышел к женщине.

Она стояла, прислонившись к подоконнику, и что-то заинтересованно изучала в телефоне. Мне пришлось кашлянуть, чтобы она повернула ко мне голову.

– Рудольф Всеволодович, Лешенька мечтает стать чемпионом, – начала она. – Мы хотели бы брать у вас индивидуальные уроки, учитывая ваши регалии…

«Регалии» больно резанули слух. Особых заслуг-то у меня и не было, кроме звания международного мастера и больше двадцати выигранных турниров в разных странах. Видать, женщина считала по-другому, но вот сын у нее был бестолковым, и я точно знал, что великого шахматиста из него не выйдет.

– Извините, не получится.

– Почему?

– Леша невнимателен, не может усидеть на месте и не обладает должными способностями к шахматам. Он с трудом решает простые задачи, хотя ему уже двенадцать. Я бы посоветовал вам выбрать другой спорт.

– Нам нравятся шахматы.

– Вам или ему? Алексей особого рвения на моих занятиях не демонстрирует.

– Ему, конечно, – отрезала она. – Мы настаиваем на индивидуальных занятиях и готовы платить любые деньги.

Разговор не особо нравился мне изначально, а теперь достиг критической точки.

– Мне не нужны ваши деньги: я не буду вкладывать свои знания в заведомо провального игрока, – сухо обрубил я. – Поищите другого тренера, если хотите индивидуального подхода.

– Да как вы можете?! Вы же преподаватель! – взвилась мама Леши. – Он хочет заниматься именно с вами, да он грезит этой игрой… Вы работаете здесь, и вы обязаны…

От злости у нее забавно раздувались ноздри, и я поджал губы, чтобы не рассмеяться. Попытавшись взрастить в себе уважение к ней за несколько минут нашего разговора, я с треском провалился. Мне стало жаль Лешу.

– Я обязан вести групповые занятия, – пожал я плечами. – И я не отказываюсь с ним заниматься – пожалуйста, пусть ходит на групповые. Но с индивидуальными помочь вам точно не смогу. Извините.

– Тогда вы больше здесь работать не будете.

Она вроде слова цедила, а по ощущениям – змеиный яд, и капал он прямо на пол, к моим ботинкам. Воображение разыгралось, и, поморщившись, я махнул на нее рукой.

– До свидания, – усмехнулся я, возвращаясь в класс. Все равно меня ждали турниры, а работа в шахматном доме стала промежуточным, незначительным этапом, отделявшим меня от глобальной цели. Но я сомневался, что мама Леши сможет сделать хоть что-то: из желающих учить балбесов играть в шахматы очередей не выстраивалось.

Когда я вернулся в класс, ни один из детей не сидел за шахматными досками. Они столпились в конце класса, окружив Рэя, и каждый норовил его погладить то по животу, то по холке, то между ушами, а пес и рад был. Развалился, раскинув лапы, и довольно урчал.

– Я раньше думал, они страшные!

– Рудольф Всеволодич, ничего, что мы его гладим?

– Ему нравится.

– Посмотрите, он слюни пускает…

Детские голоса слышались наперебой, и я просто подошел поближе. Рэй выглядел безобидным и довольным, явно не стремясь никому навредить. Тогда я выдохнул, потрепал по волосам стоящего ко мне ближе всех ребенка и отошел к преподавательскому столу.

– Связку выучите дома, – негромко сказал я, будучи неуверенным в том, что меня вообще услышали.

Было непривычно, что телефон молчал. Ульяна обычно писала мне беспрерывно, а сегодня от нее не пришло ни одного сообщения, кроме утреннего, отправленного еще до разрыва, которое я так и не прочитал. Сначала я закинул ее в черный список. Потом разблокировал, но диалог поместил в архив, так и не решившись прочитать письмо. Мне не хотелось смотреть даже на миниатюру ее фотографии.

Дети, наигравшись с довольным Рэем, уходили из класса и прощались со мной, на что я неопределенно кивал, пытаясь выкинуть Ульяну из головы. И только когда подошел Рэй, плюхнув свою тяжелую голову мне на колено, я очнулся и поглядел вниз. Он смотрел на меня преданными, доверчивыми глазами, и это в очередной раз заставляло убедиться: Рэй понимал все.

– Без дома мы с тобой остались, – вздохнул я, склонившись ближе, и пес лизнул меня влажным языком прямо в нос. – Ничего, разберемся. Придется тебе немножко с Колей пожить, но он хороший и будет о тебе заботиться, не сомневайся.

* * *

Доехать до Крестовского острова по пробкам в час пик – занятие проблематичное и немного удручающее. Когда мы с Рэем наконец вышли из машины, в которой, как назло, почти закончился бензин, на нас опустилась долгожданная вечерняя прохлада. Весь день после занятий мы гуляли по берегу Финского залива, перекусили хот-догами в какой-то забегаловке и отдохнули на лавочке в парке. Рэй откровенно устал, вывалив язык на плечо, да и у меня ноги отяжелели так, что с каждым шагом идти становилось все ленивее. Коля работал до шести, и добрались до него мы как раз к половине седьмого.

– Как-то маловато у тебя вещей. – Коля окинул мимолетным взглядом спортивную сумку у меня на плече.

– Из дома я ничего не забрал, а те несколько месяцев, пока жил у Ульянки, покупал только самое необходимое.

Коля пропустил нас в квартиру, но опасливо посматривал на Рэя, который и сам спрятался за меня, недоверчиво разглядывая своего нового соседа.

– Он точно не кусается?

– Конечно, кусается! Полноги тебе ночью оттяпает!

Лицо Коли так изменилось, что я рассмеялся.

– Да нет, успокойся, Рэй дружелюбный и послушный. С ним даже Ульяна справлялась.

Мы прошли в квартиру, и Коля с ходу щедро плеснул красного вина в красивые, необычной формы бокалы, переливающиеся на свету перламутром. Я осушил свой почти до половины двумя жадными глотками. Вино оказалось вкусным: оно не вязало язык, и кислинка отдавала нотками то ли смородины, то ли вишни, я никак не мог разобрать.

– Интересный сорт.

– Привез из Италии, – улыбнулся Коля и кинул мне под ноги тапочки.

Мои ступни тут же утонули в мягкости теплой овечьей шерсти, и ногам стало легче после нашего с Рэем марафона по Петербургу. Пес завалился у балконной двери на коврик с длинным ворсом и заснул, тихо посапывая.

– Что случилось, Рудь?

Коля подошел к плите, и я тоже встал рядом, прислонившись к кухонному шкафу. От запаха тушеных овощей затошнило – я бы предпочел поужинать исключительно вином и поэтому снова плеснул себе из бутылки.

– Мы расстались.

– Это я уже понял, подробности будут?

Я поморщился.

– Свелось к тому, что я мудак, а она делала для меня все. Плевать, не такая уж и большая потеря. Правда, черт возьми, не вовремя… Ну ладно, я слетаю на турнир и сниму хату, ты только с Рэем побудь. Ну, играй с ним иногда, гулять выводи два или три раза в день, ему активность нужна.

– Да уж, после целого дня работы в школе у меня теперь еще и псинка дома будет, которой тоже внимание надо… – скорчился Коля.

– Ну, это ненадолго!

– А с кем ты будешь его оставлять, когда у тебя потом долгие турниры начнутся? Тебя и по месяцу дома не бывает.

– Придумаю что-нибудь. – Я с надеждой посмотрел на него, и Коля махнул рукой, мол, ладно уж, так и быть.

– А с Ульяной-то что?

– Говорю же, разбежались.

– Насовсем?

– Наверное, – пожал я плечами. – Мне реально некогда. Послезавтра лечу в Ортенбург, через два дня начало игр. Знаешь, сколько у нее своих тараканов? Нам с тобой и не снилось.

Мы едва чокнулись бокалами, и свой я осушил до дна, чуть не поперхнувшись вином. Коля же пил медленно, помешивая овощи.

– Ты пытаешься себя обелить, говоря про ее тараканов? – тихо поинтересовался он.

– Нет, я просто… – Я замялся, подливая вина. – Неважно. Я благодарен ей за многое, но не уверен, что она – та самая. Вот так.

– Да, Грозовский, где-то ты точно повернул не туда. – Коля всучил мне тарелку с овощами и кивнул на стол. – С каких пор шахматы стали важнее людей?

Я промолчал, запихнув в рот кусок тушеного кабачка, и потом уткнулся взглядом в тарелку, будто бы сосредоточенно изучая ее содержимое, но на самом деле думая. Сначала об Ульяне, а потом об атаке Маршалла, которую я собирался сыграть.

– Я понял… – пробормотал я.

Коля непонимающе поднял на меня взгляд.

– Что?

Но я не стал отвечать. Опрокинул в себя еще один бокал и, споткнувшись о ковер, ринулся к своей сумке. Дорожная шахматная доска, подаренная отцом, до сих пор курсировала вместе со мной. У Коли точно не было большой, чтобы расставить фигуры и посмотреть на поле в другом масштабе, поэтому я довольствовался той, что есть. Быстро выставив фигуры в исходное положение, я начал дебют, реализуя испанскую защиту.

– Пешка е4, пешка е5, конь f3, конь сб… – бормотал я себе под нос, неуклюже переставляя слишком маленькие для моих пальцев фигуры.

На лбу выступила испарина, пока я двигал фигуру за фигурой. Белый слон пошел на Ь3, а я сделал рокировку черными. И следующий ход черных сделал невозможным рокировку для белых, а потом и ладья связала слона так, что он однозначно терялся при любом дальнейшем ходе. Не зря я сегодня с детьми разбирал эти связки для начинающих шахматистов.

Взяв слона, я устало привалился спиной к дивану, тяжело дыша. Я вытер рукавом вспотевший лоб и только потом заметил ошарашенный взгляд Коли.

– Я нашел, – прошептал я, растянув губы в удовлетворенной улыбке. – Вот она, эта чертова связка. Ладьей я могу связать слона так, что белые его точно потеряют, и при следующем ходе конем я нападаю и на короля, и на ферзя. Я нашел, блин, этот ключик к победе.

Коля покачал головой и одним махом допил вино.

– Ты псих, Рудольф.