– Ты плохо спал ночью, – со вздохом отметила Ульяна, накладывая мне в тарелку овсянку и щедро поливая ее медом, сладкий запах которого разнесся по всей кухне. Я сидел на табуретке со стороны окна и подкармливал Рэя стоявшей на столе колбасной нарезкой.

– Так получилось, – отмахнулся я, потянувшись за сигаретами, но Ульяна, поставив тарелки с кашей на стол, перехватила мою руку.

– Ты обещал не курить в квартире. Давай на балконе после завтрака?

Я с трудом отнял руку и согласно кивнул. Хотелось курить так, что сдавливало легкие.

– Так что случилось? Тебя мучают кошмары?

Вчера она купила мне травяное безрецептурное успокоительное, решив, что оно поможет. Капсулы я исправно пил вчера в обед и вечером, а теперь Ульяна вновь протягивала мне одну. Эффект у них должен был быть накопительный, но его я в любом случае не чувствовал. Что пил, что нет – спать лучше от этого точно не стал.

Отец вчера написал мне сообщение, и новый телефон пискнул незнакомым рингтоном прямо посреди ночи. Очередной поток извинений, а судя по опечаткам, извинений пьяных, я воспринял, как мне показалось, спокойно, только вот сердце ухало в грудной клетке и ноги свело болезненной судорогой.

– Нет, – отмахнулся я. – Думал о позиции Филидора[43] в ладейном эндшпиле. Никак не мог заснуть.

– Тебе нужно больше гулять, – вздохнула Ульяна, поцеловав меня в макушку, – и меньше думать о шахматах.

– Я думаю о предстоящем сезоне, – возразил я. – Если буду отвлекаться, то точно ничего не получится.

– Просто не хочу, чтобы ты себя извел.

– Я и не извожу. – Я отправил в рот ложку каши, которая была такой горячей, что я тут же обжег язык. – Просто стараюсь больше работать. Вряд ли сегодня успею к обеду. Сначала две детские группы, а потом я хочу позаниматься сам.

Ульяна скуксилась, я заметил, как погрустнели ее глаза. Я неловко провел пальцем по краю тарелки, а потом скользнул рукой к ее ладони и крепко сжал. Я пытался об Ульяне заботиться, но мысли о предстоящих турнирах меня не отпускали.

– Не злись, – прошептал я, – пожалуйста. Я в сентябре поеду в Ортенбург. Там будет турнир, на котором я смогу реабилитироваться после позорного Кубка мира.

Я поморщился. Мне не хотелось вспоминать о поражении, но так или иначе я возвращался мыслями к Буэнос-Айресу. Ту проигранную партию я разыграл сам с собой бесчисленное количество раз и нашел сотню, если не тысячу, прорех и слабых мест.

– Понимаю, – вновь пробормотала она. – Давай вечером вместе сыграем?

Я встрепенулся, а потом сразу же кивнул с каким-то детским необъяснимым восторгом. Мы с Ульяной давно не играли, но зато купили новую шахматную доску вместо старой, так ее и не опробовав.

– Придешь пораньше?

– Приду! – пообещал я, доев на ходу. – Погуляешь с Рэем? Я уже не успеваю.

Тарелка с моей подачи упала в раковину, ложка – сверху, ударив по голубым разрисованным краям и едва не сколов эмаль с фарфора. Неловко, протяжно ойкнув, я чмокнул Ульяну в щеку и крепко обнял со спины. Она откинулась мне на плечо, обнажая нежную шейку с тонкой кожей, и я ласково скользнул по ней кончиками пальцев почти до самого декольте.

– Люблю тебя, – негромко произнесла Ульяна, вовлекая меня в мягкий прощальный поцелуй.

– Аналогично, – отстранившись, шепнул я ей в самые губы.

Больше задерживаться я не мог. Через полчаса начинались занятия в детской группе, а езды до шахматного дома было все сорок минут, в особенности по питерским пробкам. Я толкался по Ленинскому проспекту до Московского и в итоге срезал по Варшавской, едва не вылетев на встречную полосу. Водитель какой-то «тойоты» нервно сигналил, но я уже вильнул вправо и дал по газам, вдавив педаль до упора в пол, пролетая на мигающий зеленый и выезжая в сторону центра.

Телефон оповестил о новом сообщении, и я воспроизвел его голосом через блютус на аудиосистеме машины.

«Рудольф, послушай, я чертовски перед тобой виноват, но ты игнорируешь меня вторые сутки».

«Сын, я не могу до тебя дозвониться, ты меня заблокировал?»

– Черт, – процедил я, внимая женскому безликому голосу робота, но слыша в нем отцовские ноты. Это было невероятно: в механическом голосе не присутствовало ни одной эмоции, но я представлял в мыслях, с какой бы интонацией эти слова произносил отец.

«Перезвони мне, как сможешь, я прошу тебя. Нам надо поговорить».

Еле успев затормозить на красном, я схватил телефон и ожесточенно застучал большими пальцами по экрану.

«Нам не о чем разговаривать!»

Несмотря на разгар рабочего дня, две галочки в мессенджере появились внизу сообщения сразу же. Отец как будто ждал моего ответа, не выходя из диалога.

«Ты ошибаешься. Прости меня».

«Знаешь, папа…» – начал было я, но внезапно сзади засигналили. Едва не выронив телефон, я поднял голову и понял, что зеленый давно горит, а водитель сзади оказался настолько нетерпелив, что жал клаксон до талого.

– Да уймись ты! – рявкнул я, снова разгоняясь, так и не отправив сообщение. – Какие все нервные, черт возьми!

Стукнув по рулю, я оторвался от взбесившего меня водителя подальше, чтобы он скрылся почти полностью из зеркала заднего вида, и только потом с облегчением выдохнул. Шахматный дом был совсем рядом, и вместо сорока минут я доехал за пятнадцать: то ли я петлял козьими тропками, объезжая пробки, то ли заторов на дороге совсем не было.

К детям я не опоздал. Объясняя им вскрытое нападение[44], я мыслями витал вокруг атаки Маршалла, которая до сих пор, даже спустя неделю усердных тренировок, давала пробоины в защите. Малыши записывали, переставляли маленькими пальчиками фигуры на шахматных досках, а я по инерции показывал им тактические засады слонами, ферзем и ладьями.

– Рудольф Всеволодович, – послышался голосок, – а двойной шах относится к этому… как его… вскрытому нападению?

– Что? – переспросил я, отвлекшись от доски.

«Если черные пойдут конем на f4, а белые ответят ладьей на е1…» – крутилось безостановочно у меня в голове, пока я сам с собой мысленно разыгрывал партию.

– Ну, двойной шах относится к нападению этому? Вскрытому?

– Да, – отмахнулся я. – Относится. Занятие окончено, потренируетесь дома. Давайте ставьте фигуры на место и чешите отсюда.

Мне не нравилось, с какой неусидчивостью они занимались шахматами. Мальчик за второй партой у окна постоянно подскакивал или барабанил носком сандалика по ножке стола, что выводило из состояния увлеченности всех; девочка за последним столом витала в облаках и жевала свои волосы; еще одна девчонка ковырялась в носу, пытаясь остаться незамеченной. Я сдерживался из последних сил, чтобы не прервать урок.

Никто из них в действительности не любил шахматы. Они прогуливали занятия и не мечтали добиться высот. Работать в шахматном доме с каждым проведенным уроком хотелось все меньше: бестолковость и непроходимая лень учеников раздражали.

И все с удовольствием подскочили за десять минут до конца занятия, а некоторые даже не расставили на учебных досках фигуры по местам, побросав поверженных коней и слонов, выбегая из класса.

– Черт-те что… – процедил я.

– Рудольф? – раздалось у дверей. Голос принадлежал женщине. Еще не обернувшись, я уже прикинул, что его обладательнице больше тридцати пяти.

– Проходите. – Я, не оборачиваясь, махнул рукой, расставляя фигуры на доске третьего стола. – Вы чья-то мама?

– Можно и так сказать.

Я заинтересованно обернулся. Передо мной и правда стояла женщина средних лет – навскидку около сорока пяти, но такая ухоженная, что все наверняка сыпали вокруг нее комплиментами и неочевидной лестью. Она была в зеленой юбке ниже колен и легкой жилетке, под которой виднелась шифоновая белая блузка. На ногах туфли на высоком каблуке. Женщина была чуть выше меня ростом, и я смотрел на нее снизу вверх. Пододвинув шахматную доску, я сел прямо на парту, и ноги перестали доставать до пола.

– Слушаю, – с интересом кивнул я.

– Ты ведь сын Всеволода Грозовского?

Я напрягся.

«Неужели с отцом что-то случилось? – промелькнула первая мысль в голове, но тут же исчезла. – Вряд ли. Он писал мне утром».

– Да, – настороженно кивнул я. – А вы кто?

– Меня зовут Маргарита Баринова, – представилась женщина, отойдя от меня на несколько шагов и взгромоздив новомодную лаковую сумку на преподавательский стол. Она забавно тянула гласные, на мгновение показалось, что я услышал едва различимый европейский акцент. – Когда-то давно мы с твоим отцом были вместе.

– Любовница, что ль? А я-то каким боком?

Я поморщился. Разговор нравился мне все меньше, но он только начинался. Она поймала мой взгляд, когда я попытался рассмотреть ее получше и теперь не мог оторвать глаз.

– Я твоя мама, Рудольф, – негромко произнесла она с мягкой, плюшевой сдержанностью в голосе. – Мы с тобой не виделись семнадцать лет. Я помню тебя годовалого, а теперь ты такой взрослый.

– Неудачный розыгрыш. – Мой голос мгновенно охрип, и я сам его не узнал. – Уходите.

– У тебя на лопатке родимое пятно, похожее на Юпитер, третья отрицательная группа крови и маленький шрам на ступне от осколка елочной игрушки.

Я не перебивал ее, но сходилась каждая деталь, которую она называла. Глядя в ее глаза, мне казалось, что я смотрю в свои. Отцовские были светло-серыми, с едва заметными зелеными крапинками на радужке, а мои – почти черные, и радужка почти сливалась со зрачком. У Маргариты были такие же – она смотрела на меня антрацитным взглядом, притягивая и отталкивая одновременно. Мне хотелось отвернуться, но в то же время я жаждал рассмотреть ее лицо.

Материнское лицо, которого я не помнил.

– Чего пришла? – грубовато спросил я.

– К тебе…

– А раньше чего, занята была слишком?

Маргарита покачала головой.

– Рудольф, все не так просто. Ты же сам все знаешь о своем отце. Какой он жестокий человек. Настоящий деспот.

Я заставил себя отвести взгляд. Маргарита стояла у моего учительского стола, и я еле сдерживался, чтобы не выкинуть ее вон вместе с ее лаковой сумочкой.

– Поэтому ты оставила меня с ним? – съязвил я. – Потому что он настоящий деспот, да?

– Да он бы в жизни мне тебя не отдал! – воскликнула Маргарита. – Я бы не выиграла ни один суд. Кем я была? Вчерашней студенткой, только окончившей университет! А у него уже и бизнес, и деньги, и связи. Рудя, он бы не позволил.

– Но ты и не пыталась особенно, да?

– Я заранее знала.

– Уточняю: ты бросила меня с отцом-деспотом и даже не попробовала забрать? Просто свалила?

Я растянул губы в улыбке: ситуация меня забавляла, она казалась совершенно нереалистичной, невозможной, так в жизни не бывает. Но передо мной действительно стояла мать, смотрела такими же, как у меня, глазами и бессовестно пыталась оправдать свое семнадцатилетнее отсутствие. Меня пробило на смех.

– Тебе весело? – недоуменно спросила она. – Я сказала что-то смешное?

С моих губ снова сорвался смешок, который не получилось затолкать обратно в горло.

– О нет, маменька, как можно? Продолжай, – хихикнул я.

Маргарита стиснула зубы, и скулы ее проступили четче. Она, видно, из последних сил пыталась сдерживать раздражение, а меня забавляла ее манера ведения разговора. Будто бы я должен ее простить. Но я же не должен?

– Так где ты была все это время? Почему объявилась только сейчас?

– Тебе исполнилось восемнадцать… – пояснила она.

– Почти год назад исполнилось, – хмыкнул я.

– Я работала за границей и не могла приехать, – настойчиво продолжала Маргарита. – До твоего совершеннолетия Всеволод вряд ли подпустил бы меня. Мне надо было построить карьеру, обзавестись связями, чтобы я могла что-то ему противопоставить.

– Семнадцать лет карьеру строила? – Я нарочито понимающе покивал. – Надо же, как затянулся процесс.

Из груди у меня снова вырвался смех, только в этот раз он был лающим, немного нервным, и я покрепче вцепился в парту. Маргарита неловко переминалась с ноги на ногу, и ремешки на туфлях терлись о кожу ее тонких лодыжек. Она попыталась подойти ко мне ближе. Уставившись взглядом в пол, я слышал ее шаги и видел приближающиеся ноги, обтянутые юбкой. Маргарита коснулась моего плеча, готовая заключить в объятия, но я ловко вывернулся и злобно спихнул с себя ее руку.

– Не трогай, – бросил я. – Знаешь, когда мне было шестнадцать, я увидел падавшую звезду. И желание загадал, чтобы ты меня нашла, и мы с тобой встретились.

Маргарита тепло улыбнулась, пытаясь заглянуть мне в глаза.

– Рудь, ну видишь, оно исполнилось.

– Теперь думаю, – продолжил я, не слушая, – на хера оно мне надо было? Только желание просрал. Лучше бы загадал Кубок мира выиграть. Иди, маменька, не докучай.

– Куда?

– На хер! – рявкнул я. – Катись из моей жизни вон, туда, откуда ты выползла. Строй карьеру дальше, жизнь свою, ты меня в год бросила, а теперь думаешь, что я тебя с распростертыми объятиями приму?

– Я хочу спасти тебя от отца…

– Меня не надо спасать! Я выберу родного тирана, а не малознакомую женщину, которая меня бро-си-ла. – Я отчетливо, почти нараспев протянул последнее слово.

Маргарита отшатнулась и схватилась за щеку, будто я ее ударил. Мне стало тошно на нее смотреть, и я отвернулся, чтобы не видеть бесстыжих глаз и прилизанной прически. Топот ее каблуков отлетал глухим эхом от линолеума, проносясь по стенам и добираясь до моих ушей. Послышался грохот фигур – должно быть, своей лаковой сумкой она задела мою доску.

– Я все равно тебя не оставлю, – с надрывом сказала она, но мне показалось, что в ее голосе мелькнула снисходительность. – Рудь, я все сделаю, чтобы ты меня простил, и мы смогли общаться. Постараюсь помочь.

Только я не понял, с чем.

– Себе помоги, – сухо бросил я, не обернувшись. И, судя по тому, что хлопнула дверь, Маргарита ушла.

Почувствовав острую нехватку воздуха, я подбежал к окну и распахнул его нараспашку. Но я тщетно искал глоток свежести в июньской духоте, оставалось, судорожно дыша, перегнуться через подоконник. Пальцами я скользил по нему, пытаясь покрепче ухватиться. Надышаться вдоволь не удалось – мало мне было духоты, так еще и тополиный июньский пух налетел в рот. Отплевываясь, я залез обратно и закрыл окно. Голова закружилась от высоты и от встречи с матерью.

Шахматы не лезли в голову: мне хотелось опять разыграть многострадальную атаку Маршалла, разбить испанскую партию в миттельшпиле и вывести в ладейный эндшпиль, но теперь все мысли крутились вокруг Маргариты. Всего одно ее появление словно взяло меня за горло и вдолбило в мозг: у тебя есть мать, ты теперь не такой уж и брошенный!

Я на автомате вышел из класса, повернул в замке ключ и сунул его в карман, забыв сдать на вахте. В спальных районах почти везде были маленькие магазины с вывеской «Продукты 24 часа». В один из таких я зашел, сцапал первую попавшуюся бутылку вина, по привычке не взглянув на стоимость, и пару яблок.

В машине пить оказалось неловко – через недостаточно плотную тонировку передних стекол все прохожие могли видеть, как я жадно прикладывался к бутылке, не обращая внимания на мерзкий привкус. Пойло вязало язык, оставляя неприятный кислый налет. Закусив яблоком, я ткнулся лбом в руль, случайно попав по клаксону, и сам подскочил от громкого звука, как и пара бабок, проходивших мимо. По их губам прочитав «ирод», я лишь отмахнулся и завел мотор, решив доехать до дома, пока вино окончательно не ударило в голову.

В городе собирались пробки – несильные, но неприятные, затормаживающие движение и вынуждающие петлять из ряда в ряд. Я пытался это делать осторожно, но руки вспотели от вина, на три четверти опустошенная бутылка валялась под передним сидением. Вокруг медленно текли пейзажи спальных районов – я нажимал на газ в надежде ускориться, но каждый раз рывками тормозил, когда неожиданно останавливалась машина передо мной. Раздраженно ударив ладонью по рулю, я вывернул из левого ряда в правый, и он действительно поехал чуть быстрее. Чудом не снеся зеркало у какой-то белой невысокой тачки, я свернул в подворотню – подальше от заторов.

Придавив ногой педаль газа, я разогнался сильнее – на небольшой трехполосной улочке между домами никого не было, только рядком припаркованные автомобили у поребриков.

– Черт, да кто так паркуется, – прошипел я себе под нос, придавив газ еще сильнее и надеясь вырваться из плена неподвижно стоящих тачек. Неожиданно меня повело, тошнота подступила к горлу, а руки будто бы сами по себе, без моего приказа, крутанули руль вправо. Скрежет металла – неожиданный, бьющий по ушам – почти оглушил. Бутылка выкатилась из-под сидения. Смачно и пьяно выругавшись в очередной раз, я щелкнул кнопкой аварийки и выполз. Я снес зеркало водителю бедного «рено» и притер бок. Краска слезла, зеркало разбитым валялось где-то впереди, машина громко выла сиреной. Нельзя было дожидаться хозяина: он бы вызвал гаишников, а разбирательства мне ни к чему. Под крепко прилегающий к боковому стеклу дворник я засунул ему три красные купюры и вслух, не обращаясь ни к кому конкретному, пробормотал извинения. Покачиваясь, рухнул за руль снова, мельком оглядев повреждения на своей машине. Слава богу, она почти не пострадала.

Я должен был приехать к Ульяне, но, заезжая через отремонтированный шлагбаум, я только тогда сообразил, что приехал к отцу. Его машина стояла у крыльца, и двери были распахнуты, словно он ждал гостей. Пошатываясь и держа в руках бутылку с остатками вина, я зашел в дом, придерживаясь рукой о стену. В ушах еще звенел скрежет металла машины о чужой автомобиль.

– Рудольф, – ахнула Ира, подхватывая меня. И я хотел вырваться, но неловко оступился и потребовал убрать руки.

– Рудольф? – в прихожую выскочил отец.

Я все-таки рванулся в сторону, и меня все оставили в покое. Я смотрел на них оценивающе, въедливо, особенно вцепился взглядом в отца, и тот махнул рукой в сторону гостиной, приглашая войти. Мне ничего не оставалось, кроме как пойти за ним. Оказавшись в зале, я тут же утонул в мягком уютном кресле, и Ира сверху укрыла меня пледом и удалилась на кухню. На столе стоял откупоренный коньяк, пахло спиртным. Отец, кажется, не утруждал себя тем, чтобы наливать в бокал, а тоже, как я, пил из горла.

– Мать объявилась, – пробормотал я.

В кармане вибрировал телефон, и уже не в первый раз, но трубку я не брал. Говорить ни с кем не хотелось.

– Маргарита? – удивился отец.

– Ты никогда мне про нее не говорил.

– Да не о чем говорить, она ушла, когда тебе был год, – пожал плечами он.

– Потому что ты ее бил! – пьяно выплюнул я. – И меня бил! Всю жизнь!

Лицо отца посерело. Я заметил, как он спрятал взгляд, а потом щедро глотнул коньяка. Я тоже приложился к вину – в бутылке осталось меньше четверти.

– Мой отец бил меня всю жизнь, – внезапно сказал он. – Лет до двадцати пяти, даже когда у меня появились деньги, бизнес, он все равно не прекратил этого делать. Мне сорок три, Рудь, меня в дрожь бросает от вида его трости. Маргарита – его выбор, она работала в моей компании, крутилась рядом со мной, а отец настаивал на наследнике.

– А почему он тебя бил?

– Не знаю, наверное, самоутверждался. Я помню, как всегда его боялся, даже за маленькие провинности он лупил меня так, что я на следующий день не мог пойти в школу…

– Зачем ты мне это рассказываешь?

Но папа меня будто не слышал, уйдя глубоко внутрь себя. Он смотрел на бутылку, иногда прихлебывая из нее коньяк. Янтарная жидкость переливалась в дорогом стекле, на нем играли отблески огня из зажженного камина. Отец редко распоряжался его разводить.

– И я понял, что испытываю неконтролируемую агрессию, когда женился на Маргарите. В то время психологи, Рудольф, были не так популярны, как сейчас, к ним мало кто обращался. Если они вообще были… Девяностые только закончились, бизнес с трудом пошел в гору. Не знал я, с кем можно поговорить. Начал срываться. На нее. Она тебя бросила и ушла.

Я слушал, затаив дыхание, только иногда прикладывался к бутылке и делал судорожные, жадные глотки. Вино уже не казалось таким отвратительным.

– У меня в детстве ничего не было. Две деревянные машинки и колбаса по праздникам. Мне хотелось дать тебе все, но агрессия никуда не уходила, и она становилась сильнее. (Я только сейчас заметил, что отца трясло.) Сильнее, чем я. И тогда я все-таки пошел к психотерапевту, но было поздно, ты уже подрос. Я старался, но срывы все равно случались.

– Я помню, – эхом отозвался я. – Все помню. И срывы твои, и разговор с психотерапевтом твоим я однажды подслушал. Только ничего не понял. Знаешь, однажды ты меня побил, и Коля предложил мне, чтобы его отец оформил опеку, а тебя лишили родительских прав.

Он вскинул на меня удивленный взгляд, а я сглотнул ком, замерший в горле.

– Но я тебя не предал, – вяло покачал я головой. – А знаешь, почему я не мог играть? Ты на турниры мои приходил, пялился на меня, лупил за проигрыши. А я тебя боялся. Но больше не боюсь. И если ты тронешь меня еще хоть пальцем, я ударю в ответ.

Отец молчал. Я поднялся, пошатнувшись, и схватился за спинку кресла. В кармане назойливо разрывался телефон.

– За руль не садись, – предупредил отец.

– Вызову такси.

«Извини, – написал я Ульяне, как только вышел из дома. – Скоро буду». И только благодаря автозамене я не выдал себя, что еле стою на ногах. От вина покачивало, но, помимо кислятины во рту, теперь я чувствовал и привкус замаячившей на горизонте свободы.