Когда я приехал домой, Ульяна еще не вернулась. Я разрывался на части от жалости к себе, сочувствия к отцу и возникшей внутри, волнами поднимающейся ненависти, которой раньше не испытывал, и она была для меня в новинку. Я словно пробовал на вкус, что значило кого-то по-настоящему ненавидеть.

Дома было пусто. Рэй поскуливал у двери, скребя лапами по косяку, и первым делом я взял в руки поводок. Мне хотелось пробежаться, чтобы ветер бил в лицо, безжалостно хлестал по щекам, отрезвляя и возвращая в чуждую мне реальность.

– Ну что ты, хороший мой? – Я почесал Рэя за ухом, а он доверчиво прижался к моей ноге, пока спускались в лифте. – Здесь тебе не такое раздолье. Прости, все наладится.

Я присел перед псом на колени, и он доверчиво лизнул меня прямо в нос. Я слабо улыбнулся. Лифт оповестил о том, что прибыл на первый этаж, и мы вышли из кабины и спустя пару секунд из парадной.

К вечеру похолодало, ветер словно пробирался под кожу, будто щекоча изнутри. Поежившись, я засунул в уши наушники. Мне хотелось расслабиться, выпустить пар, освежиться – сделать что угодно, только бы не думать о молящем, просящем простить взгляде отца. Я жаждал закрыть глаза и забыть, переключить свои мысли на что угодно, кроме него. Ненавидел себя, злился сам на себя, замерев на пороге парадной, но Рэй вывел меня из оцепенения громким лаем.

Я побежал. Сорвавшись с места, рванул по тротуару мимо охнувших прохожих, и собака понеслась рядом. В легких сдавливало, бегать я не привык: никогда не отличался хорошей физической подготовкой, обычно вместо занятий физкультурой в школе играл в шахматы. Грудная клетка разрывалась, сердце бухало, я не видел себя со стороны, но был уверен, что щеки у меня горели. На лбу выступил пот, футболка на спине тоже взмокла, и от ветра становилось холоднее. Но я несся вперед, пока окончательно не выдохся и не плюхнулся на поребрик в неизвестном мне месте.

Собака загнанно дышала рядом, усевшись у моих ног и высунув длинный розовый язык. Я уткнулся лбом себе в колени, обняв их руками. От сдавливающей боли тянуло все: легкие, грудную клетку, даже горло, и воздуха мне не хватало, поэтому я судорожно хватал его ртом.

– Вы в порядке? – послышался рядом девичий голосок.

Я мутным взглядом скользнул по его обладательнице.

– Да. Не рассчитал с тренировкой.

Мне казалось, от выброса энергии и адреналина злость должна пройти, но она только сильнее роилась внутри, скапливаясь за грудиной, и так отчаянно рвалась наружу. Обида не прошла, хотя я так надеялся от нее избавиться. Мы с Рэем спокойно брели домой: что я, что он выбились из сил. Мимо проезжали велосипедисты, шли мамы, толкая коляски перед собой, проносились курьеры с огромными коробами для доставки еды на спине, а я не замечал никого вокруг.

Надо было сосредоточиться на шахматах, прийти домой и сыграть атаку Маршалла, чтобы развеять все свои сомнения и начать готовиться к осенней череде турниров. Я планировал съездить в Будапешт, Дрезден и Париж, чтобы опять заявить о себе на мировом уровне. Больше нельзя было оплошать.

Я бежал так, что не запомнил дороги, и поэтому мы с Рэем шли по памяти, по едва знакомым пейзажам наугад, с трудом вспоминая улицы и номера зданий. В конце концов мы нашли нужный дом, поднялись в до сих пор пустовавшую квартиру, и я тут же кинулся к шахматам. У Ульяны на комоде стояла простенькая шахматная доска, фигуры на которой всегда стояли ровно, будто бы их не трогали. Зажав подожженную сигарету в зубах, я развернул фигуры к себе белыми и только сейчас заметил, что у короля была отломана верхушка. От такого небрежного отношения к фигурам покоробило, и я поморщился. Все были на месте, только у короля была отломана верхушка, и меня скривило от такого небрежного отношения.

Даже не переодевшись в домашнее, я стянул доску на пол и склонился над фигурами, выдыхая дым. По комнате с плотно закрытым окном и летней духотой табачный запах расползался быстро, поглощая свежий воздух. Но я не чувствовал, нервно стряхивая пепел прямо на пол.

– Королевские пешки… – бормотал я. – Белая пешка на е4… Черные отвечают пешкой на еб…

Белый конь на f3, черный – на с6 – классическое начало испанской партии, которое должно было перерасти в красивую контратаку для черных, и они бы отбивали любое поползновение белых напасть на короля. Атака Маршалла казалась мне красивым, изысканным дебютом для возвращения к шахматной карьере. Я закурил еще одну, развивая черные фигуры на ферзевом фланге, и за вымышленного соперника переставлял белые.

Но сейчас комбинация не поддавалась. Мне хотелось провести виртуозную атаку черными, но я увидел прореху в защите. Пришлось перебросить все силы на развитие чернопольного слона: я потерял коня, а ферзь разбил блок из выставленных пешек. Разозлившись, я стукнул кулаком по доске, и все фигуры скатились с нее.

– Черт, черт, черт! – процедил я, раздраженно долбанув раскрытой ладонью по полу. – Еще раз.

Злило все. Перед глазами до сих пор стоял отец, подарок которого валялся на полу в коридоре; в мыслях представлялось фееричное возвращение в шахматный мир после фиаско на Кубке мира, но фигур я не чувствовал. Здесь я не мог сосредоточиться так же хорошо, как в шахматном классе. Рэй завороженно следил за фигурами, пока я расставлял их на доске.

– Ничего-то ты не понимаешь, – с усмешкой сказал я, покосившись на собаку.

И все по-новому: королевские пешки первыми шагнули друг к другу, ударив копытами, выскочили кони. В этот раз я пытался учесть все: оборону на королевском фланге, развитие слонов на ферзевом, и даже объявил белым шах. Все шло неплохо до тех пор, пока я не увидел у белых возможность поставить мат за два хода, и черным закрыться оказалось нечем: все ушло в нападение, внезапно оказавшееся бесполезным.

Атака Маршалла не давалась. Ни со второго, ни с третьего, ни с четвертого раза. Хотелось позвонить Александру Иванычу, способному найти выход из самой трудной шахматной ситуации, но рука так и замерла над телефоном, не решившись набрать этого абонента.

Внутри прострелила ярость, застелив перед глазами мир красным, и я швырнул шахматную доску прочь, зажмурившись. Фигуры с грохотом рассыпались по ламинату, покатившись в разные стороны, и через секунду послышался громкий звон. Доска, отлетая, случайно задела небольшой стеклянный стеллаж, который покачнулся и с треском повалился на пол. Я распахнул глаза. Осколки от полок разлетелись по всей комнате; фоторамки, упавшие вместе со стеллажом, разбились; из керамических гжельских статуэток мало какие остались целыми. Доска одиноко валялась посреди осколочного стихийного бедствия, а я, глупо хлопая глазами, пялился на случившееся.

– Черт… – прошептал я. Из-за грохота я даже не услышал, как в замке повернулся ключ.

– Господи! – воскликнула Ульяна, ступив в спальню. Она сначала осмотрела пол, а потом кинулась ко мне. – Ты не поранился? Что тут случилось? Как так вышло?

Она схватила меня за ладони, осматривая на наличие порезов, но я вырвал руки. Стыд от своей несдержанности, раздражение из-за невозможности сыграть чертову испанскую партию поглотили меня почти целиком.

– Отстань, – бросил я, хрипло выдохнув. – Не трогай.

– Боже, что ты устроил… – продолжала причитать Ульяна, собирая крупные осколки осторожно, чтобы не порезаться самой. Я же хватал их и складывал в одну кучу, не обращая внимания, что совсем маленькие стеклышки впиваются в кожу, и из мелких ранок начинает сочиться кровь.

– Рудольф, не надо, вон уже поранился весь… Я соберу…

Она отстранила меня, а потом наткнулась на шахматную доску, ставшую причиной крушения стеллажа.

– Что-то не удалось? – догадалась Ульяна.

– Атака Маршалла не задалась: черные все время сдают позиции в обороне и проигрывают. Не знаю, что придумать.

– Чего ты в нее вцепился? Сыграй что-нибудь другое.

– С ней будет красиво дебютировать на осенних турнирах в Европе.

– Ты решил вернуться к серьезной игре? Так быстро?

– А чего тянуть? – Я удивленно вскинул бровь. – Я в нормальной форме.

Ульяна оглядела оставшиеся осколки, валявшиеся на светлом полу окурки, раскиданные фигуры и шахматную доску.

– Это не называется нормальной формой, – полушепотом произнесла она. – Послушай, Рудь, пожалуйста. Ты пережил такой ужасный период в жизни и только начал восстанавливаться. Я не уверена, что шахматы – это то, что тебе нужно.

– А что мне, по-твоему, надо? – хмыкнул я. – Вечно тренировать сопляков и забить на свою карьеру окончательно? Спасибо, мне хватило Аргентины. Через два года я обязан выиграть Кубок мира и сыграть в турнире претендентов.

– Ценой своего же здоровья?

– Мне плевать, какой ценой.

Ульяна резко выдохнула, вскочив на ноги и одернув юбку. Мне показалось, что в ее рваных движениях скользила обида вперемешку со злостью. Видимо, решив взять небольшой тайм-аут в диалоге, она сходила за мусорным пакетом и тем самым дала мне небольшую фору. Я отдышался и с ласковостью, трепетностью в движениях принялся собирать разбросанные фигуры. Ладони все еще слегка кровоточили, и на белой ладье, которую я сжал чересчур крепко, остались едва заметные красноватые разводы.

– С тобой бесполезно спорить, – наконец нарушила тягостную тишину Ульяна.

– Тогда не спорь. Я не просил совета, я сказал, что буду играть.

– Я хочу помочь… Тебе стоит перестать так фиксироваться на игре. Вокруг тебя много другого, не менее прекрасного. Подумай о себе. Ты же раскачан, твое состояние расшатано.

Мои кулаки сжались сами собой.

– Ты меня не слышишь?

– Слышу, Рудь, слышу. Может, – Ульяна замялась, – мы найдем хорошего специалиста?

Она подползла ко мне ближе. Я сидел на полу, подогнув ноги под себя, а она медленно подобралась и ласково взяла мое лицо в ладони. Запечатлев сладкий короткий поцелуй на моих губах, Ульяна отстранилась и мягко погладила меня по щеке теплыми пальцами. Я молчал. Не отвечал, но и не противился.

– Какого специалиста?

– Психотерапевта, – на выдохе выдала она. – Мне кажется, без него мы не справимся.

– Когда кажется, креститься надо, – сухо отрезал я. – Я не псих.

– Ты со стороны себя не видишь.

Лучше бы Ульяна не переходила эту грань, потому что перед глазами опять мазнуло красным от ярости. Я почувствовал себя быком, у которого перед глазами трясут яркой тряпкой.

– Я. Все. Вижу, – отчеканил я. – Я не псих.

– Пожалуйста, Рудольф, я могу найти хорошего врача, чтобы принял анонимно…

– Да заткнись ты уже! – закричал я, отталкивая ее от себя изо всех сил прямо на осколки.

Ее плач застыл у меня в ушах. Пока я поднимался, она ревела, размазывая слезы, оставляя черные разводы от туши на щеках, и губы ее некрасиво скривились, нос покраснел, будто Ульяна долго стояла на морозе. Небрежные локоны подпрыгивали в такт подергивающимся от рыданий плечам. Она плакала, а я ничего не чувствовал: ни жалости, ни отвращения, ни злости. Меня опустошили, оставив только безликое, чуть тоскливое равнодушие.

– Не лезь ко мне, – припечатал я, направляясь к выходу из спальни.

И она не лезла. Собирала осколки, а на руки ее капали слезы.

Я вышел, оставив ее одну. Судя по пейзажу за окном, на улице уже смеркалось, а значит, времени на часах было около девяти. Рэя не было видно, но я слышал, как он скребся в одном из углов небольшой квартиры. Схватив сигареты, я выскочил в парадную. Здесь были открытые общие балконы, где стояли ведерки из-под майонеза в качестве пепельниц и обычно курили все соседи, не желающие вонять табаком дома.

Тут стояла прохлада, а с высоты девятого этажа открывался вид на весь Московский район. Вдалеке виднелись площадь Победы и Пулковское шоссе, мерцающее огнями разгорающихся фонарей; под окнами все еще прогуливались жители. Ветер трепал мои волосы, пока я пытался подпалить сигарету то и дело гаснущей зажигалкой. Внутри все трепыхалось и дрожало, сердце сжималось в необъяснимых, сильных тисках. Я впервые кому-то причинил боль. И не просто кому-то, а Ульяне, оставшейся в одиночестве посреди осколков, вздрагивая от непрекращающихся слез.

– Черт… – выдохнул я, сложив руки на перилах балкона и уткнувшись лбом в предплечье. Сигарета чуть не прожгла мне рубашку, но, почувствовав точечное сильное тепло, я опомнился. – Черт.

Других слов не нашлось. Мне стало страшно возвращаться домой. Пугала сама мысль, что я мог сделать кому-то больно.

«Ты со стороны себя не видишь.» – всплыли жалкие Ульянины слова в голове, которые больно резанули меня опять. Интересно, а отец видел себя со стороны, когда пинал меня по почкам? Я потер глаза до красноты, до рези и пару раз намеренно ударился лбом о перила, будто надеясь вставить на место мозги. Ненависть к себе зародилась с новой силой, и мне хотелось запихнуть ее поглубже внутрь, уничтожить в утробе, но она росла и словно расправляла плечи.

Пока я стоял на балконе, подрагивая и от холода, и от расшалившихся нервов, окончательно стемнело. Всего несколько фонарей тускло освещали детскую площадку во дворе и небольшой тротуар от парадной до дороги, вдоль которой вплотную громоздились с трудом припаркованные машины.

– Добрый вечер, – послышался мужской голос. Сосед вышел курить в тапках и махровом халате. – Что сегодня был за шум, не знаете?

Я неопределенно махнул головой, затушил под его удивленным взглядом окурок пальцами и юркнул в парадную. Дверь в квартиру до сих пор была открыта. Я прошмыгнул внутрь тихо, стараясь не дышать и не создавать лишнего шума. Только сейчас я понял, что все это время стоял на балконе в некогда белых, а сейчас потемневших от пыли носках.

Ульяна тенью выскользнула в коридор. Я заметил на внешней стороне ее предплечья несколько бактерицидных пластырей телесного цвета, видимо, наклеенных на ранки от падения на осколки. Я опустил взгляд в пол и от неловкости перекатывался с пятки на носок. Ее долгий пристальный взгляд чувствовался кожей и прошибал от макушки до кончиков пальцев. Я никак не мог решиться посмотреть ей в глаза.

– Прости, – шепнула она.

Наконец я поднял голову, тут же поймав ее взгляд. Мы смотрели друг другу в глаза, и я никак не мог оторваться. Во взгляде Ульяны не было ни капли укора: только жалость, смешанная с сочувствием и любовью. Стыд уколол с новой силой, но я не мог выдавить из себя ни слова.

– Я не должна была на тебя давить, – продолжила Ульяна, разбавляя неловкое молчание. – Конечно, ты должен играть, это ведь твоя стихия…

Она подошла ближе. Я позволил ей себя обнять и сам неловко приобнял за пояс. Наши лица находились прямо друг напротив друга, и я неосторожно клюнул ее в скулу виноватым поцелуем. Мне казалось, она меня выгонит, но Ульяна крепко обняла меня, успокаивающе поглаживая между лопатками.

– Я не дам тебе стать таким, как твой отец.

И только титаническим усилием воли я подавил вновь накатывающую на меня злость.