В шахматном доме недавно начали ремонт и делали его по секциям, поэтому в коридоре постоянно стоял ненавязчивый, но ощутимый запах свежей краски. С наступлением лета учеников стало меньше: все разъезжались то на дачи, то по морям, но некоторые отчаянные ребятишки ходили заниматься все три месяца напролет. В конце мая погода радовала, окна были распахнуты, в результате чего отремонтированные классы быстро проветривались, и никому не приходилось дышать побелкой и пылью.

Александр Иваныч уехал неделю назад, а я с трудом привыкал к детям. На занятия приходило всего по три-четыре человека, но с ними все равно сработаться было нелегко. Первое занятие они привыкали, настороженно навострив ушки, а сегодня расслабились, начав болтать и не внимая моим просьбам замолчать. Тогда замолк я, устало опустившись за учительский стол, и мысленно возвел памятник Александру Иванычу за его колоссальное, непробиваемое терпение.

– Рудольф Всеволодич, а почему вы замолчали?

– Всеволодович, – машинально поправил я, понимая, что шестилетним детям выговаривать мое отчество сложно. – Потому что вы болтаете. Сам я давно выучил шахматную теорию. Зачем мне рассказывать ее детям, которым неинтересно?

– Нам интересно! – возразила девочка со второй парты. – Мы будем слушать.

Я потер переносицу, вздохнув.

– Тогда не болтайте, ладно?

И четыре головы закивали, действительно замолчав. Я подошел к висящей на стене большой шахматной доске с плоскими фигурами на магнитах. Даже с самой дальней парты хорошо виднелась расстановка фигур, а я мог двигать их толстой деревянной указкой, стоя сбоку и не загораживая поле.

– Спертый мат, – объявил я. – По-другому его еще называют матом Лусены… Это такое положение на шахматной доске, когда свои же фигуры мешают королю уйти от нападения.

Я переставил белых ладью, коня, несколько пешек и короля, а потом напал на него конем черного цвета.

– Это называется спертый мат конем. Я раздам вам распечатки, вы дома решите эти задачи, а на следующем занятии проверим, как вы справились. Вам нужно будет поставить мат черными в один ход.

Взяв со своего стола четыре одинаковые распечатки, я раздал их ребятам. Мы с Ульяной весь вечер подбирали задачки, чтобы они были не слишком сложными, но и не простыми.

Звонки не работали, поэтому я ориентировался на время. Занятие длилось сорок пять минут, и малышей пора было отпускать. Я выставил все фигуры на настенной доске в изначальную позицию и показал спертый мат еще раз, надеясь увидеть в глазах юных дарований, что им понятна теория.

– До вторника, – наконец махнул я рукой. – Хороших выходных.

– До свидания, Рудольф Всеволодич, – выбегая из кабинета, прощались со мной ребята.

– Всеволодович, – опять поправил я, правда, класс уже опустел, и я остался наедине с собой.

На рабочем столе лежала книга Хемингуэя «По ком звонит колокол». Я остановился всего на сотой странице: читал медленно и въедливо, потому что совсем к этому не привык. В школе с литературой у меня была беда, хотя отец заставлял читать. Сейчас я приходил к этому сам. У Ульяны дома стоял громоздкий шкаф с книгами, занимавший добрую четверть гостиной, а мне было нечем заниматься, пока я безвылазно сидел дома и восстанавливался. Ребра до сих пор поднывали, но в шахматном доме это чувствовалось не так остро.

Я закурил, подойдя к двери в кабинет и закрыв ее на ключ изнутри. Ветер проникал в просторное, открытое нараспашку окно, своими слабыми порывами разнося запах табака по всему кабинету. Пальцами я огладил стоящую на первой парте деревянную шахматную доску, а потом коснулся фигур: ласково задел ладью, потом коня, скользнул по округлым пешечным головам.

Взявшись за королевскую пешку, я пошел с е2 на е4, вспоминая свой феноменально разыгранный в подростковом возрасте королевский гамбит. С четырнадцати лет я выучил множество новых защит, гораздо более сложных, филигранных, но этот дебют все равно оставался любимым.

Я попытался воспроизвести партию с того турнира на память, переставляя фигуру за фигурой. Эта игра мне уже была неинтересна: я хотел поймать ощущение, которое испытывал раньше, когда кони шли насмерть друг на друга, ферзь точил копье, а король укрывался бегством, стоило мне сделать рокировку.

Воображаемый соперник передо мной играл черными. Я сам за него ходил, зная, как играют великие гроссмейстеры. Мне нравилось играть с самим собой. Так хорошо не было ни с кем больше.

– Слон на с4… – бормотал я. – Черные отвечают конем на f6. Белые тогда пойдут конем на а3…

Я ловко переставлял фигуры, съедал черных коней и слонов, а воображаемый противник, играющий моими руками, забирал белые. Партия быстро закончилась победой белых, и на моих губах заиграла усмешка.

Сигарета дотлела до фильтра, а я сделал всего одну затяжку, первую. Пришлось выкинуть окурок, используя бумажный стаканчик из-под кофе в качестве импровизированной пепельницы, и достать из пачки новую.

В шахматном классе пылилось много книжек, и я наобум вытащил одну, с самыми известными партиями великих шахматистов. Наугад открыл страницу. С закрытыми глазами ткнул пальцем в книгу, чтобы выбрать, какую партию я разыграю.

– Ага… Дональд Бирн и Роберт Фишер… [41] – пробормотал я, вглядываясь в мелкие буквы под рисунком с доской. – Тысяча девятьсот пятьдесят шестой.

Я наспех выставил фигуры, как было показано в книге. Предлагалось поставить мат за два хода. Мне пришлось подумать: я склонился сначала над белыми, потом над черными, тронул белопольного слона на доске и поправил черного короля. Затянувшись сигаретой и зажав ее между зубами, я въедливо всматривался в расположение каждой пешки, чтобы понять, где здесь подвох.

– Ну конечно. Ладья. – Я мрачно улыбнулся. – Вот она, родимая.

С любовью я переставил фигуру на с2, зажав тем самым короля между слоном, ладьей и конем. Теперь на какую клетку ни двинулся бы белый король, он все равно оказывался под нападением.

– Гениальный мат. – Я восторженно скинул белого короля с поля. – Черт возьми, надо взять эту тактику на заметку.

Я снова затянулся, присев на парту рядом с шахматной доской. Возможность играть в одиночку в закрытом, чуть обветшалом классе меня даже вдохновляла. Здесь мне никто не мешал, только с улицы из распахнутого окна доносились крики детей и шелестение листьев.

Я опять вернул фигуры в изначальную позицию, но меня прервал телефонный звонок. Мой гаджет был прежним, весь в трещинах, звук негромко шел из динамика, но в тишине класса я все равно подпрыгнул. Высветившийся абонент поставил меня в тупик. Дядя Женя был папиным хорошим другом и по совместительству деканом факультета, на котором я учился.

– Рудька, привет, как дела? – раздался голос дяди Жени в динамике.

– Здрасьте, дядь Жень, нормально… – Я настороженно выдохнул, крепче сжав фильтр сигареты пальцами. И опять затянулся, чуть не подавившись дымом.

– Ты у меня неуспевающий по трем предметам. В университете не появляешься. На экзамен сегодня не пришел… – протянул декан.

С моих губ сорвался тяжелый вздох. Я поудобнее уселся на парте, угрожающе подо мной покачнувшейся, и начал болтать ногами, то и дело ударяясь пятками о металлические тонкие ножки.

– Я отчисляться, наверное, буду, – собравшись с силами, выговорил я.

– Почему, позволь узнать?

– Больше не могу оплачивать обучение, – признался я, – поэтому заеду на днях и заберу документы. Выдадите мне справку, что я там какие-то дисциплины послушал? Может, как-нибудь восстановлюсь.

Дядя Женя замолчал.

– Я перезвоню, – кинул он и отключился.

Университет бросать было жалко. Я там нечасто появлялся, изредка слушал лекции и бывал на семинарских занятиях, до сих пор не запомнил однокурсников в лицо, потому что общаться с ними мне оказалось откровенно скучно. Они смотрели на меня, как на пришельца, только одна девчонка без лишней робости всегда садилась со мной на занятиях. Только ее я и запомнил. Правда, без имени. Она так и была записана в телефоне: «Какая-то девчонка с пар».

Пусть я и нервничал по поводу звонка, но мысли о шахматах все равно брали свое. Я попытался разыграть любимую атаку Маршалла за белых, чтобы потренироваться в миттельшпиле, но здесь мне нужен был реальный соперник, а не вымышленный. Ульяна не подходила: ее вязкая манера игры меня раздражала. Но, может, это было и к лучшему: игра соперников не всегда мне будет нравиться.

«Сыграем дома атаку Маршалла в испанской партии?»

«Если после ужина будут силы, сыграем».

Я цыкнул, закатив глаза. Шансы разыграть вечером испанскую партию стремительно близились к нулю.

Телефон снова зазвонил, и от неожиданности я вздрогнул. Голос дяди Жени на другом конце провода уже звучал не так поучительно, в нем звенели нотки радости.

– Ну ты меня и напугал, – усмехнулся он в трубку. – Твой отец несколько дней назад оплатил следующий год обучения, я же помнил, что видел платежки. Так что давай, подгребай в университет и начинай готовиться к экзаменам. Переводить-то мне тебя надо на второй курс.

Я ошарашенно его слушал. Отец оплатил еще год моего обучения, и, значит, я мог продолжать получать образование. Я удивленно похлопал глазами, пытаясь выдавить из себя хоть слово, но язык не слушался.

– Рудь, ты онемел там от счастья?

– Да… – выдавил все-таки я. – Немножко. Не ожидал.

– Давай приходи завтра в деканат, разберемся со всеми твоими задолженностями и пропусками. Во сколько сможешь?

– Буду в два.

Попрощавшись, дядя Женя опять нажал на отбой. На часах было почти пять, за окном вечерело, офисные работники начинали разбредаться по домам и неровным разрозненным строем шли по той части бульвара, которую было видно из окна. Мне тоже стоило выдвигаться. Если ремонтники уйдут раньше меня, то закроют здание, и я окажусь здесь запертым на всю ночь.

Я быстро закинул в рюкзак книжку с интересными партиями и телефон, схватил свою пепельницу из бумажного стаканчика, чтобы уничтожить на улице улики, и юркнул к двери. В коридоре никого не было, классы тоже пустовали. Запах краски уже так въелся в мои обонятельные рецепторы, что глоток свежего теплого воздуха на улице стал спасением от надвигающейся головной боли.

Стаканчик я выкинул на бульваре в ближайшую урну, а потом достал наушники. Хотелось немного прогуляться перед тем, как сесть за руль. То ли от запаха краски, то ли от сигарет, то ли от последних новостей меня немножко повело.

– Рудольф! – услышал я знакомый голос.

И, обернувшись, замер как вкопанный, будто заяц, на которого навели дуло ружья.

– Рудольф, давай поговорим.

– Уходи.

– Давай не устраивать сцен посреди улицы. Сядем в машину, мы же взрослые люди.

– Не приближайся ко мне!

Отец остановился. Он стоял в легком рабочем костюме с чуть ослабленным галстуком, в руках крепко сжимал какой-то пакет. Папа столько раз после избиений смотрел на меня виноватыми глазами, что теперь я не верил ни единому слову.

– Выслушай меня, – попросил он, склонив голову влево. Он всегда так делал, когда чувствовал за собой вину. – Пожалуйста, дай сказать. Я сорвался.

– Ты чуть не убил меня, – напомнил я. – Просто избил до полусмерти.

Он попробовал сделать шаг ко мне, но я тоже шагнул назад, едва не оступившись. Из отцовской машины на нас смотрел водитель, почти не отрывая взгляда.

– Я жалею, – пробормотал он. – Ты же мой сын. И… Господи, да я сам не могу понять, что на меня нашло.

– На тебя это находило всегда, не замечал?

– Я работал и продолжаю работать с терапевтом, – вздохнул отец. – Иногда это не дает ничего. Иногда становится легче. Я ужасно на тебя разозлился, но мне действительно нет никаких оправданий.

Едва сдерживая рвущуюся наружу злость вперемешку с жалостью, я попятился от него дальше.

– Уходи, – опять потребовал я, но голос мой звучал как-то неуверенно. – Или я сам уйду!

Я развернулся было, чтобы уйти, но отец попросил меня остановиться. И я действительно встал, чувствуя себя никчемным, не имея сил просто уйти и бросить его посреди улицы одного.

– Ты теперь тут работаешь? – с робостью поинтересовался он. – И как тебе, нравится младшее поколение учить?

– Нормально, смышленые, – процедил я.

– Возьми хотя бы это, – попросил папа, протянув мне пакет. Я опасливо покосился на него, но отец в два уверенных шага оказался рядом со мной и сунул мне его в руки. – Это телефон, который я разбил. Не будешь же ты с треснувшим ходить.

Мои пальцы будто сами по себе сжали плотный полиэтилен пакета.

– Мне не надо ничего…

– Давай бери, – отмахнулся он. – Возвращайся домой, Рудь. Пусто там. Без тебя, без Рэя.

– Мне и здесь хорошо, – покачал я головой. – Не могу тебя простить. И видеть не хочу. Как ты. Как у тебя только наглости хватило сюда прийти? Опять влезть в мою жизнь? Ты ничем не отличаешься от деда, ты такой же.

Я задыхался, слова лились тихим угрожающим потоком. Отец побледнел и сделал шаг назад к машине. Я не стал договаривать – развернулся и пошел прочь, изо всех сил стискивая в руках подарок, от которого мне стало тошно. Ненависть к телефону, к отцу и к себе меня затопила.

И только сев в машину, я до красноты отлупил себя по щекам, пытаясь прийти в норму. На лице вспыхнули жгучие следы, а боль заглушила душевный раздрай.