Ночью поднялась температура. Я лежал на мягком матрасе, оказавшемся непривычно пружинистым. Тело болело, и ворочаться с бока на бок было трудно. В области поясницы все ныло, кости выкручивало, суставы ломило. От тела исходил жар, и простыня намокла от пота. Ульяна накрыла меня одеялом, но оно соскользнуло на пол: я скинул его, мучаясь в тревожной, вязкой дремоте.

– Может, все-таки врача… – взволнованно пробормотала Ульяна, потирая усталые, покрасневшие глаза.

В комнате горела только ночная лампа, стоявшая на прикроватной тумбочке, и света ее хватало ровно настолько, чтобы освещать мое измученное избитое лицо. Ульяна мягко гладила меня по спутанным волосам, еще не высохшим после с трудом принятого душа. Рэй скрутился возле кровати с моей стороны и недоверчиво поглядывал на Ульяну.

– Не надо врача, – отмахнулся я. – Это от стресса. Температура упадет к утру, вот увидишь. А через неделю бегать буду.

Ульяна скривила губы и покачала головой.

– Сомневаюсь… Ребра точно сломаны. – Она плавно скользнула пальцами вдоль моих ребер, и я тихо зашипел. Ее прохладные руки на моей горячей коже ощущались как обжигающе-ледяные. – Надо в травмпункт, ну, послушай ты меня.

– Прекрати, – шикнул я. – Ни к какому врачу я не поеду. Само пройдет.

За окном начинал заниматься рассвет, но ни я, ни Ульяна до сих пор не сомкнули глаз. Мне от боли не спалось, от температуры то в жар бросало, то в колотящий озноб. Ульяна все время держала меня за здоровую руку, переплетя наши пальцы. Она поглаживала большим пальцем тыльную сторону моей ладони.

В висках пульсировало, усталость съедала с головой, но полноценный сон, как назло, так и не шел ко мне. Мыслями я то и дело возвращался к персидскому ковру, искаженному яростью лицу отца и шагам Иры, не вступившейся за меня.

– Ты чего не спишь? – взволнованно шепнула Ульяна. – Так болит?

– Только если внутри. – Я горько усмехнулся. – Мысли спать не дают.

– Спеть тебе колыбельную?

Повернув к ней голову, я слабо и доверчиво кивнул. Губы мои едва улыбнулись – наверняка с замершей на них печалью.

– Гаснут, как фонарики, огоньки последние. [40] – тихо начала она, мелодично, нараспев вытягивая каждую ноту, и я даже не подозревал, что ее низкий бархатистый голос может звучать настолько красиво. – Спят медведи маленькие, спят медведи средние…

Я закрыл глаза, полностью сосредоточившись на Ульянином голосе. Она по-прежнему крепко сжимала мою руку, я некрепко держал ее в ответ, мои пальцы лежали на тонкой молочной коже ее запястья.

– Только самый крошечный жмурит глазки-бусинки. – Она дотянулась, нежно коснувшись ладонью неповрежденной кожи на моей щеке. – Он, как ты, хорошенький и, как ты, малюсенький.

Проваливаясь в сон, я продолжал слышать теплое пение, согревающее меня каждой нотой. Оно успокаивало, ласкало, убаюкивало, и я, почти не шевелясь, задремал. «Гаснут, как фонарики, огоньки последние», – пела теперь Ульяна в моих мыслях, и, поймав этот миг, я сконцентрировался только на нем.

И во сне было хорошо, спокойно.

Я проснулся от запаха овсяной каши и вишневого варенья. Ульяна гремела посудой на кухне, и Рэй ошивался там же: я слышал цокот его когтей по кафелю. Попытавшись приподняться, я тут же зашипел: все тело пронзила острая, мучительная боль, особенно отдаваясь в области ребер и поясницы.

Телефон валялся на тумбочке, экран, покрытый паутинкой трещин, показывал практически двенадцать дня. Во рту пересохло, от вчерашних побоев и усталости подташнивало. Рэй, услышав, что я проснулся, ломанулся в спальню и, не тормозя, запрыгнул с разбегу на кровать своей тридцатикилограммовой тушей. Я вскрикнул, вынужденно подвинувшись на матрасе. Ульяна заскочила в комнату за Рэем.

– Нельзя на кровать… – ахнула она.

– Он приучен. Со мной спал… – виновато пробормотал я. – Извини.

Она поморщилась, но почти сразу ее лицо смягчилось.

– Ладно уж, – вздохнула она. – Не страшно. Он совсем за утро извелся, даже гулять идти не хотел. Но я его выволокла хоть на десять минут… Ну и упрямый он!

– Это точно. – Я тихо рассмеялся и ласково потрепал Рэя между ушами. Тот довольно вскинул морду. – Спасибо, что позаботилась о нем. Слушай, а чем пахнет? – Я мотнул головой в сторону кухни.

– Ты голодный? Не тошнит?

– Чуть-чуть, но я бы перекусил.

– Принесу сюда. Вряд ли тебе стоит вставать.

Мне показалось, что эта овсянка была самой вкусной в моей жизни, хотя Ира готовила ничуть не хуже. За окном сегодня светило позднеапрельское солнце, пригревая лучами сквозь занавески. Я чувствовал это приятное тепло на коже, и даже улыбка волей-неволей появлялась у меня на лице.

– Люблю весну, – признался я, проглотив очередную ложку каши. – А вот лето не очень. Плохо переношу жару.

– А я холод, – рассмеялась Ульяна. – Поэтому зимой впадаю в сплошную тоску. Рудь, мне звонил Александр Иваныч.

– Не хочу ничего слышать о нем. – Я мгновенно нахмурился. – Пусть катится к черту. Из-за него все.

– Ну, он никак не отвечает за такую отвратительную и неадекватную реакцию твоего отца.

– Он знал, что так будет, – сухо сказал я, но, помолчав, спросил: – Так что Александр Иваныч хотел?

– Уходит на пенсию и переезжает на юг, у него там сын живет. Приглашал нас в гости через неделю попрощаться.

– Думаешь, я в состоянии?

– Через неделю точно будешь. Сколько он тебя тренировал?

– С семи лет…

– Одиннадцать лет, Рудольф! – воскликнула Ульяна. – Неужели ты думаешь, что он совсем не достоин того, чтобы ты с ним хотя бы попрощался? Пожалуйста, давай сходим. Он хороший человек. Но перед твоим отцом.

– Не будем о моем отце, – обрубил я. – Ладно. Давай съездим. Посмотрю ему в глаза еще раз.

* * *

Мы собрались в гости через полторы недели, но полностью восстановиться я не успел. С лица сошли мелкие синяки, крупные еще были еле видны. Сине-багровое изначально, но сейчас уже желтеющее месиво из пятен приходилось на поясницу и область почек. Пострадавшие ребра ныли, но теперь я мог спокойно самостоятельно передвигаться по квартире и даже выползать на недолгие прогулки с Рэем.

Ульяна кружила перед зеркалом. Майская погода позволила ей надеть легкое светлое платье чуть ниже колен, с подкладкой и нежной шифоновой юбкой. Ее руки обволакивало тонкое резное кружево, украшенное стразами и мелкими молочными бусинками, а на шее виднелось ожерелье из некрупных пресноводных жемчужин.

Вчерашним вечером я понял, что надеть мне было нечего. Только постиранные после побега из дома спортивные штаны, толстовка да пальто бежевое, с которого с трудом оттерли засохшую кровь. Но в нем было жарковато. За какими-то вещами первой необходимости в магазин сбегала Ульяна, но парадного ничего не нашлось.

Я смотрелся нелепо рядом с ней в спортивках и толстовке, в то время как она напоминала принцессу из диснеевского мультика. Особенно жалко я выглядел с ссадинами на лице, которые не успели сойти.

В зеркало смотреться не хотелось, и поэтому, минуя его, я сразу пошел в коридор обуваться.

– Рудь, да ладно, мы всего лишь к Александру Иванычу идем…

Я раздраженно натягивал кроссовки.

– Конечно, и поэтому ты вырядилась как на бал.

– Ну, не сердись. – Она вздохнула, доставая блестящие балетки из обувницы. – Я давно хотела надеть это платье.

Пожав плечами, я кривовато усмехнулся.

– Тебе идет.

На Ульяниных губах тут же расцвела довольная улыбка, и она подошла ко мне ближе, положив изящную ладошку на плечо.

– Не сердись.

– Надо хоть за какими-то шмотками будет съездить на днях, – кивнул я. – Не буду ж я вечно дома сидеть.

– Но тебе все еще нужен покой.

– Покой нам только снится. Я собираюсь вернуться к шахматам и в новом сезоне отыграться за все предыдущие.

Мне показалось, в ее глазах промелькнуло неодобрение вперемешку с взволнованностью. Но она ничего не сказала, только опустила взгляд. Я робко коснулся пальцами ее ладони, молчаливо прося поднять глаза, но Ульяна мягко, не глядя, чмокнула меня в щеку и поправила капюшон толстовки.

– Я вызову такси.

– Зачем? Машина у парадной стоит, – пожал я плечами, сцапав с полки ключи. – Только адрес в навигаторе выстави.

Александр Иваныч жил в районе «Пролетарской», и ехать с почти крайней станции синей ветки было долго даже на машине. В салоне крутились песни, которые я слушал обычно, когда гонял по трассе от дома до города или кружил по ночному Питеру с уже не работавшими светофорами. Биты били по ушам, и я сразу сделал тише. На Московском проспекте выстроилась пробка, и я нервно петлял между рядами, едва не задевая чужие машины. Ульяна вжалась в кресло.

– Ты чего? – поинтересовался я.

– Ты так… – она замялась, – агрессивно едешь.

– Прости, – без малейшего чувства вины брякнул я, но покорно встал в крайний левый ряд, еле плетясь за какой-то «Ладой».

Но стоило пробке рассосаться, как я снова вдавил педаль газа в пол, ловко выкручивая руль и петляя между рядами, словно заяц между деревьями в редколесье. Ульяна потянула на себя ремень безопасности, решив пристегнуться. Я сделал вид, что не обратил на это внимания, но, засмотревшись, случайно пролетел на красный. Раздался оглушительный гудок затормозившего на перекрестке автомобиля.

– Рудольф! – рявкнула Ульяна.

– Да что?! – раздраженно воскликнул я. – Нормально я вожу; ради бога, не мешай!

Она шумно выдохнула и отвернулась к окну. Наконец, петляя по Петербургу, я вылетел на проспект Обуховской Обороны, и навигатор оповестил, что до конца маршрута осталось триста метров. Одной рукой удерживая руль, вторую я положил Ульяне на коленку.

– Ну, не дуйся, – мягко попросил я. – Мы почти приехали.

Ульяна сжала мою руку.

– Не дуюсь. Просто непривычно.

Не стирая с лица улыбку, я припарковал машину на свободное место у дома Александра Иваныча и чудом не снес боковое зеркало стоящему рядом автомобилю. Над нами возвышалась советская девятиэтажка с застекленными лишь отчасти балконами и угрюмыми серыми фасадами. В этой атмосфере Ульяна смотрелась совсем чужеродно, будто ее вырвали из страны фей и заставили порхать не по цветам, а по полуразбитому асфальту в незнакомом районе.

Она уверенно пошла к парадной, и мне ничего не оставалось, кроме как плестись за ней. Ходьба уже не причиняла мучений, но при любом неудачном шаге все равно простреливала назойливой тянущей болью. Мы поднялись на седьмой этаж на дребезжащем лифте, внутри которого пахло кошками, а его стены были изрисованы маркерами, оклеены бумажками с предложениями услуг грузчиков и помощи при переездах. Кто-то продавал квартиры, кто-то искал потерявшегося кота. Не лифт, а бесплатная доска объявлений.

Зато на площадке было всего четыре квартиры, и дверь в одну была приоткрыта.

– Александр Иваныч, мы пришли! – крикнула Ульяна, первой перешагнув порог.

Я замялся на лестничной площадке, и тогда Ульяна потянула меня за руку, подбадривая взглядом.

Александр Иваныч ни капли не изменился, да и времени с нашей последней встречи прошло совсем немного. Меня вообще удивило его решение выйти на пенсию, как будто оно было продиктовано ему кем-то, а не принято самостоятельно и добровольно. В коридоре лежал большой пластиковый чемодан с наполовину собранными вещами.

Из кухни доносился аромат тушеной капусты с ребрышками, а в прихожей пахло чем-то спертым, как если бы помещение давно не проветривали. Александр Иваныч выскочил к нам в домашнем, чем невольно вызвал улыбку: цветастый старый фартук обтягивал его живот, а синий спортивный костюм, оставшийся точно со времен Советского Союза, был чуть маловат, но явно любим и заношен.

– Привет, Рудь.

– Привет, Александр Иваныч.

Мы неловко обнялись, и я тихо зашипел от боли. Он тут же виновато выпустил меня из объятий.

– Извини.

– Нормально, – отмахнулся я, глядя, как они обнимаются с Ульяной.

Мы прошли в гостиную, где и был накрыт стол. В центре стояла хрустальная вазочка с крабовым салатом, на тарелке лежали бутерброды со шпротами, в приоткрытой кастрюле остывала тушеная капуста со свиными ребрышками. Только сейчас я понял, насколько был голоден: под ложечкой засосало, и я с ходу потянулся за бутербродом со шпротами. Никогда такого не пробовал, но пахло одурительно вкусно – консервами и чесноком.

Александр Иваныч разлил по бокалам шампанское в советские хрустальные бокалы с причудливыми узорами. Мы чокнулись. Без тоста. Я залпом выпил практически до дна, и Александр Иваныч мой фужер сразу обновил.

Сначала повисло тягостное, немного давящее молчание. Я уплетал салат, гоняя вилкой по тарелке остатки крабовых палочек. Ульяна чинно отделяла мясо от косточки, чтобы нарезать его на куски поменьше. Александр Иваныч молчал, теребя пальцами скатерть.

– Я так перед тобой виноват. Наверное, если б не я, ты бы сейчас к турниру претендентов готовился…

Напрягшись, я устремил взгляд в тарелку.

– Мне не стоило ему звонить. Прости меня.

– Проехали, Александр Иваныч, – вздохнул я. – Серьезно. Извини, что я тебя ударил тогда, в отеле. Не сдержался.

Он усмехнулся.

– Стоило еще сильнее мне навалять, чтоб мозги у старого дурака на место встали.

– Ты же тоже хотел как лучше. – Я сделал глоток шампанского. – Сыграю в следующем сезоне. Кубок мира будет через два года, а пока выйду на первенство России и вернусь к международным турнирам.

Александр Иваныч улыбнулся.

– Планы наполеоновские. На самом деле хотел предложить тебе работу. Ульяна сказала, вы теперь живете вместе…

Я сдержанно кивнул, но посмотрел на него с любопытством.

– Что за работа?

– Хочешь деток потренировать? Я уезжаю, Ульяна тебе наверняка сказала. У меня остаются детские группы в шахматном доме. Платят неплохо, а ты справишься, твоих навыков точно хватит.

– Да я ж не умею с детьми работать… – растерялся я. – Я игрок, а не тренер.

– Давай ты хотя бы попробуешь? Тут, Рудольф, и тебе может быть полезно: ты давно плодотворно не тренировался. А малыши они дисциплинируют, вспомнишь все азы, передашь свои знания.

– Я попробую, – чуть помедлив, согласился я. – Дадите мне контакты? Или, может… как бы… договоритесь там, а я приду?

– За ручку отведу к директору, не боись. – Он легонько ободряюще похлопал меня по плечу. – Послезавтра встретимся у шахматного дома. Ты уже как, оправился? Сможешь играть?

– Александр Иваныч, ему б еще недельку-полторы больничного… – вмешалась молчавшая до этого Ульяна.

– Смогу, – отмахнулся я. – Договаривайтесь.