Мы с Колей встретились на Крестовском острове, где он в последнее время жил. Я приехал к его дому, потому что на сообщения он не отвечал, и случайно перехватил друга, когда тот выносил мусор.

– Коля!

Он промолчал, заткнув уши наушниками. Тогда я выскочил из машины, даже забыв закрыть ее с брелока, и кинулся к нему.

– Коля! – требовательно повторил я, будучи уверенным, что музыка у него все-таки не играет. – Ну, прости. Сам знаешь, я такой пьяный тогда был. И между прочим, это ты меня в игнор-лист отправил, а я, честно, писал и пытался извиниться.

Его не проняло. Он вяло шел к мусорке, размахивая пакетом и делая вид, что вообще меня не замечает. Тогда я дернул его за рукав легкой куртки, и мешок едва ли не вывалился из его руки.

– Хватит меня игнорировать!

– Все просто, Рудольф, – строго отчеканил Коля. – Я не хочу с тобой разговаривать, понимаешь? Вообще. Ты сказал отвалить? Я отвалил!

– Тебе уже за двадцатку, а ведешь себя как пятилетний! – обиженно выпалил я. – Ну извини, я же пьяный был!

Коля остановился, и в глазах его промелькнула необъяснимая жалость. Я отвернулся и вперился взглядом в свои ботинки, понимая, что лучше молчать. Он долго пялился на меня, а я не смел поднять глаза, поэтому видел только болтающийся возле Колиных ног мусорный пакет. Мне страшно хотелось загладить вину, но Коля не давал даже намека на то, как я мог бы все исправить.

– Простишь? – заискивающе спросил я.

– Может быть, – уклончиво ответил он, но на губах его промелькнула малозаметная улыбка. – Только давай ты мне честно расскажешь, что у тебя произошло? Без всяких твоих «я сам справлюсь» или «мне не нужна помощь», окей?

Я кивнул. Коля выбросил замусоленный пакет наконец в предназначенный для отходов бак, и мы двинулись вокруг его дома. Новостройки здесь сияли своей дороговизной, и я невольно засмотрелся на панорамные зеркальные окна строения.

– Щедро тебя папа одарил, – улыбнулся я. – Район что надо.

– Подарок за красный диплом, – отмахнулся Коля, но с непреодолимой нежностью и любовью поднял взгляд к своим окнам. – Люблю это место. С самого детства обожал бывать в «Диво Острове», гулять по парку… До сих пор стараюсь хотя бы пару раз в неделю выходить. Так! Зубы мне не заговаривай!

Я рассмеялся, перестав созерцать новомодные архитектурные великолепия, и уставился на друга.

– Так, может, пройдемся по парку?

Коля кивнул, и мы двинулись сначала вдоль его дома, потом по небольшому бульвару мимо таких же высокомерно возвышающихся домов к ЦПКиО имени Кирова. До самого входа мы шли молча, но как только уютная узкая тропинка скрыла нас от посторонних глаз, я облегченно, с шумом выдохнул.

Коле я всегда доверял больше, чем самому себе, но слова о правде и Буэнос-Айресе комом застряли под кадыком.

– Я проиграл в Аргентине… Вылетел в одной шестнадцатой, – сознался я, – но соврал отцу. Это жрет меня изнутри. Я боюсь. И вроде хочу ему сказать правду, но он же меня просто раздавит.

– Вот где собака зарыта.

– Не просто зарыта, уже сдохла и завоняла.

– Фу, Рудь! – воскликнул Коля, наморщив нос. – Оставь свои метафоры. Что делать будешь?

Мы шли вдоль озера, еле уловимо пахнущего тиной, пока я размышлял о Колином вопросе. Он поставил меня в тупик. С одной стороны, хотелось рассказать все отцу, чтобы избавиться от тягостного груза лжи и вины, а с другой – инстинкт самосохранения загорался красным маячком с маркировкой «опасно».

– Надо сознаваться, – вздохнул я. – Рано или поздно он все равно узнает о произошедшем, и лучше от меня, чем от других. Боюсь, что Александр Иваныч протрындит. Этот черт все сделает, чтобы свой зад прикрыть.

Коля сочувственно вздохнул.

– Ты только не тяни с этим. Всеволод Андреевич – человек нервный. Лучше его как-то подготовить.

– Что-нибудь придумаю. Пока в голову, правда, ни черта не лезет.

Коля остановился и притянул меня к себе, крепко, по-братски обняв. Он с детства меня поддерживал. Опять кольнул стыд: надо же было его так обидеть!

– Если что, двери моего дома для тебя всегда открыты, – напомнил он, и я благодарно ткнулся носом в крепкое дружеское плечо.

* * *

Помирившись с Колей, домой я ехал веселым: в машине громко играло радио, и оно перекрывало даже телефонные звонки. Только припарковав автомобиль в гараже, я обратил внимание, что Ира набирала меня семь раз. Обычно она звонила один, а я потом ей перезванивал, но эта настойчивость заставила меня напрячься. Связываться с ней уже не было смысла.

Дома точно были все. Ключи от отцовской машины небрежно валялись на ключнице, Ирины ботинки аккуратно стояли у обувницы. Я скинул кроссовки и прошел в гостиную. Папа сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и читал «Шахматный вестник», кем-то любезно ему принесенный.

– Наша редакция от всей души поздравляет российского гроссмейстера Виталия Бойко и французского международного мастера Кристофа де Лакруа с возможностью сыграть в турнире претендентов и побороться за звание чемпиона мира по шахматам. Не можем не отметить и подающего надежды российского международного мастера Рудольфа Грозовского, который неожиданно для всех выбыл из Кубка мира в одной шестнадцатой финала.

Ледяной голос отца отлетал от стен, эхом раздаваясь в мраморной гостиной, давившей своим каменным видом. Иры видно не было. Я стоял посреди комнаты, утонув ступнями в колючем ворсе персидского ковра, и боялся поднять взгляд на отца.

– Как это понимать? – Он с силой захлопнул журнал.

– Я…

Отец меня не перебивал, но я не знал, что сказать.

– Ну? – требовательно протянул папа, поднявшись с кресла. – Чего молчишь? Сказать нечего?

Он подходил ко мне, а я стоял на ковре, как приклеенный, будучи не в состоянии двинуть ни правой, ни левой ногой. Он, как хищник, кружил вокруг меня, сжимая в руках толстый глянцевый журнал с шахматистами на обложке.

– Оказалось, что мой секретарь тоже следит за твоими успехами, а я с ним поделился новыми достижениями. Правда, «Шахматный вестник» рассказал ему другое!

Папа размахнулся. Я не успел увернуться – журнал хлестнул меня по лицу сначала с одной стороны, потом с другой, и я всхлипнул. Отец, сжимающий шахматное издание, замахнулся снова, но я выставил руку вперед.

– Не трогай меня… – пробормотал я, чувствуя, что мои губы еле шевелятся. – Пожалуйста, не трогай, я испугался тебе рассказать правду.

Он ударил меня журналом по руке, и я тут же спрятал ее за спину. Правда, не ожидал, что в следующее мгновение его тяжелая ладонь хлестнет меня по горящей от прошлого удара щеке. Наотмашь отец ударил меня еще раз, и из разбитого уголка губы засочилась кровь. Я слизнул ее языком, едва его не прикусив.

– Думал, можешь мне врать? Выставлять идиотом перед всеми? – Он медленно цедил слова, и они погружали меня в кромешный ужас. Обычно, когда отец злился, он начинал кричать. Сейчас же его спокойный тембр вынуждал меня пятиться все дальше, заламывая в испуганном изгибе брови.

– Не трогай, – взмолился я. – Пожалуйста, не на.

Он ударил меня прямо по губам сначала раскрытой ладонью, потом ребром, и второй удар разбил мне рот в кровь. Густая красная жидкость с сильным привкусом соленого попала на язык и десну, потекла по подбородку.

– Хва-тит… – опухающими, лопнувшими губами неразборчиво пролепетал я.

Папа не слышал. В такие яростные моменты он ничего не воспринимал, но раньше мне никогда не было настолько страшно. Его глаза казались неживыми: в них застыла холодная поволока бешенства, и отец вряд ли разбирал, кто перед ним стоит.

– Ты бессовестный, бездарный лгун! Если бы у меня в детстве была хоть часть того, что имеешь ты! – кричал он. – Если бы хоть одна возможность!

Я пытался защититься. От следующего удара прямо в ухо и пронзившей голову боли я упал на ковер и закрылся руками, свернувшись в позу эмбриона. Слезы потоком текли по лицу, смешиваясь с кровью, а с губ то и дело срывался слабый скулеж о пощаде вместе с постанываниями от боли.

Персидский ковер я заляпал пятнами крови, отчего бежевый ворс стал местами грязно-розовым. Сначала я пытался умолять отца, но потом тихо подвывал, пока он в очередной раз пинал меня в спину.

– А у тебя есть все! Деньги! Шмотки! Турниры! Страны! Все, что ты хочешь! – Каждое его слово сопровождалось пинком. – А ты, поганец, пользуешься всеми благами и еще смеешь врать! Дрянь такая!

Упав на пол, я сразу капитулировал, и от моей слабости отец совсем слетел с катушек. Его гнев заполонил собой все пространство гостиной, он ощущался и физически, и витал в воздухе. В пространстве повис запах крови, пота и моих солоноватых слез.

Только сейчас до моих ушей долетело, как надрывался лаем Рэй, запертый где-то наверху. Попытавшись сосредоточиться на этом звуке, я зажмурился, но боль прошивала вдоль позвоночника, а улизнуть из-под ног отца было некуда. Я вздрагивал, сжимаясь все сильнее, защищая руками голову, но в основном удары приходились по спине и коленям, которыми я пытался прикрывать живот. Я больше не просил его прекратить, слова застряли в горле невысказанным, затхлым комом.

– Дед бы тебя уже вообще убил!

Он пнул особенно сильно в область левой почки, и я опять вскрикнул. Из кухни донеслись чьи-то шаги. Показалось, что Ирины, но она затихла так же внезапно, как и появилась.

Наконец он выдохся. Я молился, чтобы это закончилось и его усталость не превратилась во временную передышку. Он хрустел пальцами, разминая их, а я даже не дышал, застыв в одном положении.

Боль расползалась с растущей силой по всему телу – от макушки и до кончиков пальцев ног. На спине я до сих пор чувствовал фантомные удары. Тошнота подступила к горлу, и персидский ковер, привезенный отцом из самой Индии, оказался под угрозой быть заблеванным. Его ворс уже пару раз вычищали от крови, Ира драила его, едва ли не стирая свои колени до ссадин. И завтра все по новой: она нальет средство в огромное синее ведро, возьмет щетки с губками и примется за работу. Я не знал, почему думал о паршивом ковре. Но лучше о нем, чем о том, что я не мог встать.

– Щенок, – бросил отец, а потом я услышал его удаляющиеся шаги.

На пробу пошевелив ногой и поняв, что она все-таки не отнялась окончательно, я приподнялся на локте. К горлу сразу подкатила тошнота, на языке перекатывался металлический привкус, и я сплюнул прямо на ковер. Кровь с частицами слюны впиталась в ворс. Тошнота подступила с новой силой.

Входная дверь хлопнула. Значит, отец решил, что я не способен никуда деться, и потому ушел. До утра его точно не будет: после таких припадков он всегда уезжал в небольшой охотничий домик, где проводил сутки и сбрасывал напряжение, стреляя по мишеням и разъезжая на квадроцикле.

К черту отца с его квадроциклами и ружьями, если он ушел, значит, у меня есть фора. Ира так и не вышла, спрятавшись в кухне. Всхлипнув, я с трудом оперся на руки и зашипел, едва не заревев в голос. Навскидку показалось, что у меня точно отбиты почки и сломано несколько ребер.

Попытавшись приподняться, я снова завалился на ковер. По губам ударила длинная цепочка с ладьей, подаренная отцом. Я в одно движение сорвал ее с шеи, оцарапав кожу, и с отвращением швырнул подальше.

Рядом валялся еле живой телефон, выпавший из кармана, на который отец несколько раз наступил. Кровь из носа капала на ковер, и я спешно утер его ладонью. Смартфон беззвучно засветился, пестря трещинами на экране.

«Ульянка».

Я с трудом окровавленными пальцами дотянулся до гаджета и принял вызов. В трубке раздался низковатый взволнованный голос.

– Рудя! Слава богу, я уже не знала, что думать…

Я пытался ей ответить, но с губ срывались только подвывающий скулеж и редкое болезненное шипение.

– Что он сделал?

– Могу ли я. Можно мне приехать?

– Я тебя заберу!

От мыслей, что отец вернется раньше времени и застанет Ульяну здесь, по моей спине пробежал холодок.

– Нет! – почти всхлипнул в трубку я. – Я на машине доеду.

– Скинь геолокацию, буду следить.

Окончательно обессилев, я скинул вызов: все остававшиеся ресурсы были потрачены на разговор. Поднимаясь кое-как, я ухватился за светлый диван, оставляя и на нем кровавые следы. Ключи от машины валялись на тумбочке в прихожей. Меня вело: спина адски болела, ноги слушались плохо. Приходилось постоянно придерживаться за стены, чтобы не грохнуться опять.

На топливе из адреналина и злости я дошел до отцовского кабинета. Лестницу преодолеть было непросто, но свои документы стоило забрать. Они лежали в сейфе, а рядом – несколько пачек пятитысячных купюр, перетянутых резинкой.

– Это мне за моральный вред, ублюдок, – прорычал я, распихивая по карманам деньги.

Решение было опрометчивым: воровство отец мне не простит, но оно и к лучшему. Схватив документы, я бросился к выходу, размазывая по лицу кровь и чувствуя, как спину в очередной раз прострелило болью. Я ринулся в соседнюю комнату, где был заперт Рэй. Собака сразу подбежала ко мне, цокая когтями по полу, и я зацепил его за ошейник. Поводок валялся у входа.

– Пойдем, Рэй, давай, – с трудом выговорил я, подтягивая его к себе.

Мы медленно спустились с лестницы: я держался за перила, а пес постоянно на меня оглядывался. В гостиной как из ниоткуда выросла Ира.

– Рудольф, – проблеяла она удивленно, заметив красные купюры, торчащие из моих карманов. – Не убегай, подожди, давай я тебе помогу…

– Отойди, – рыкнул я, пошатываясь. – Не доводи до греха, отойди.

Она попыталась меня перехватить за руку, но я отпихнул ее, отводя взгляд. Ира больше не стала меня удерживать, я услышал только ее отчаянный, панический всхлип. Я прицепил поводок к ошейнику Рэя.

Охраны во дворе не наблюдалось: то ли отец решил, что после такого я беспомощный совсем, то ли охранники сыто развалились в своем домике и смотрели телевизор. Зайдя в гараж, я тут же завел мотор своего Range Rover, на всякий случай проверив документы и на него. Все лежало в папке. Осталось только сделать последний шаг и выехать отсюда навсегда.

Шлагбаум я вынес бампером внедорожника без особых затруднений, а ворота никто не закрывал. На грохот выскочила-таки нерадивая охрана, но им осталось созерцать только красно-белые обломки и кусок отвалившегося черного пластика.

Я несся со скоростью больше ста километров в час по пригородной трассе. Рэй скулил на заднем сиденье. Пальцы с засохшей на них кровью крепко сжимали оплетку руля, а внедорожник довольно рычал, разгоняясь на просторной дороге. Езды до дома Ульяны было около тридцати минут.

Внутри болело все, а выглядел я как городской сумасшедший, которого всю ночь ради забавы пинала толпа подростков. В спортивных штанах и старых кроссовках: их я в спешке натянул по ошибке. Они были мне маловаты и неприятно сдавливали большие пальцы ног. На толстовку, заляпанную кровью, я натянул любимое бежевое пальто.

Повезло, что на дороге ни разу не встретились гаишники, потому что мой вид явно внушил бы им опасения. А у меня сил не было даже на то, чтобы выйти из автомобиля. Правая нога сама собой нажимала на газ, и, кажется, раз в несколько минут я ненадолго отключался.

Машину я бросил у обочины, кажется, поцарапав крыло, и ноги сами понесли меня в уже знакомую квартиру. Собака семенила рядом, все еще тревожно крутясь около меня, и один раз я об нее даже чуть не споткнулся. В лифте я нажал на кнопку нужного этажа и устало привалился к металлической стене кабины.

– Господи! – воскликнула Ульяна, стоило ей открыть входную дверь.

Она заволокла меня в квартиру и усадила на банкетку в коридоре, напротив которой стояло большое зеркало. Я и сам знал, что выглядел не очень, но из зеркала на меня смотрел настоящий кошмар: разбитое лицо, бордовая гематома на скуле, спутанные волосы и окровавленные пальцы. Только сейчас я обратил внимание на простреливающую в кисти руки боль: кажется, несколько фаланг точно были переломаны. Отец то ли по легкомысленной небрежности, то ли специально наступил на них ботинком.

Собака вертелась под ногами, а потом просто плюхнулась мне на ступни, жалобно потирая мордой о голень.

– Давай я вызову врача?

– Нет! – рявкнул я, мотнув головой. – Мы можем у тебя остаться? Это Рэй… Он самый добрый доберман в мире. Пожалуйста, я без него не могу.

– Конечно, – с готовностью сказала Ульяна. – Туда я тебя точно больше не отпущу. И Рэй пусть остается.

Губы Ульянки коснулись моего лба в легком поцелуе, а сам я привалился к ее теплому плечу. Мой оборванский вид резко контрастировал с ее теплой светлой пижамой, на которой остались грязные кровавые следы.

– Хорошо все будет, – успокаивающе шептала она, поглаживая меня по спутанным волосам. – Успокаивайся давай. Не дрожи. Здесь он тебя точно не найдет.

– Он знает все, – промямлил я, чувствуя, как веки смыкаются сами собой. – О проигранном турнире. Он все равно не даст мне жизни.

– Слушай, я его не боюсь. Будешь жить тут. А мне он кто? Будет лезть – заявлю в полицию. И тебе было б неплохо, Руденька, сделать то же самое. Живого места же нет. Надо вызвать врача. Как ты еще только доехал… – причитала она.

– Не надо врача. И полиции тоже. Ничего не надо, я просто хочу забыть это все… Пожалуйста, Ульян, давай без этого.

Она тяжело вздохнула.

– Хорошо. Я сейчас найду тебе что-нибудь переодеться, а потом отведу в душ.

Вспомнив про деньги, я вытащил их из кармана. Красные банкноты, перетянутые резинкой, бесшумно упали на деревянную дешевую тумбочку. Ульяна изумленно вытаращилась на них – там было минимум тысяч триста.

– Ты их украл?..

– Будем считать, это мои отступные за то, что я не пошел в полицию.