Запомнив ее адрес, я отключил телефон, хотя отец и так не стал мне перезванивать. Он на удивление не написал мне угрожающего сообщения, не заставил Иру трезвонить, а в действительности оставил меня одного. Повезло, что ночью по Московскому проспекту ехало немного машин: алкоголь все еще туманил рассудок, но я завел автомобиль и медленно выехал на дорогу. Внимание было рассеянным, я вдавливал педаль газа и разгонялся все больше, не замечая светофоров и перевернутых треугольников «уступи дорогу».

Хотелось догнаться, но все алкомаркеты закрылись. Меня потрясывало и от собственной храбрости, и от алкогольной интоксикации, и от стресса: я никогда не сидел за рулем пьяным. Но страх разбиться не пугал: эксперимент под названием «жизнь» каждый день докучал мне все больше. Я устал.

Немногочисленные машины, двигавшиеся по проспекту, сигналили при неудачных попытках обгона, но я оставлял эти раздражающие звуки без внимания – просто давил на газ дальше. Мимо пролетали расплывающиеся фонари, таращились темными окнами здания, сливались воедино знаки и сигналы светофора. Пару раз я тыкался лбом в руль, а потом снова вздергивал голову, пытаясь сконцентрироваться на полосе. Машина петляла.

Ульяна жила в районе метро «Московская». Там точечно строили новые дома вперемешку со старыми, я запомнил улицу, номер дома и квартиру. Навигатор привел меня к новостройке в районе пятиэтажек. Я бросил машину посреди двора, щелкнув сигнализацией, и с трудом прошел к парадной. В немногих окнах горел свет: так поздно в будни обычно все спали.

Я не с первого раза попал по нужным кнопкам домофона, но все-таки набрал номер, и мне открыли дверь почти сразу. В лифте все было обшарпанно, несмотря на то что дом новый, и чем выше я поднимался, тем сильнее меня укачивало. Ульяна жила на девятом этаже. Дверь уже была приветливо распахнута.

Я, покачиваясь и придерживаясь рукой за стену лестничной площадки, дошел до нужной квартиры, и на пороге меня поймала Ульяна. Она крепко вцепилась в меня, стиснув за пояс, и случайно ткнулась холодным носом в шею.

– Боги, какой ты пьяный… – пробормотала она, затаскивая внутрь. Я с трудом поддавался, переставляя ноги.

– Нормальный… – выговорил я. Во всяком случае, точно был лучше, чем полчаса назад у клуба.

– Что случилось? – Она усадила меня на банкетку и осторожно стянула с ног кроссовки. – Какой вообще может быть повод, чтоб так упиться.

– Задрало все.

– Емко. – Она покачала головой. – Должна же быть причина…

Затылком я откинулся на обклеенную обоями стену. Мои глаза закрывались сами собой, а дыхание становилось спокойно-тяжелым, глубоким, как у засыпающего ребенка. Я боролся с тошнотой и дремотой, хотя, чтобы победить первую, стоило позволить одолеть себя второй.

– Он впервые ударил меня, когда мне было пять, – пробормотал я пьяно, приоткрыв глаза. – Я был маленьким и ничего не понял, просто помню боль, и все.

Ульяна молчала, так и застыв в руке с моей расшнурованной кроссовкой.

– Потом долго извинялся, каялся и стоял передо мной на коленях. Я все еще ничего не понимал, и не трогал он меня лет до одиннадцати, – продолжил я, невольно обняв себя руками. – А потом снова началось… Он хотел, чтобы я был самым умным, ставил меня всем в пример и поколачивал по вечерам за невыученные уроки и проигранные турниры.

– А где мама? – тихо прошептала Ульяна.

Она сидела на полу, устроив голову у меня на коленях, и я запустил пальцы в ее волосы, перебирая светлые пряди.

– Маму я никогда не видел. Она ушла. Папа говорит, что мне был год. – Я вздохнул. – Больше она не появлялась. Предательница.

– Может, у нее были обстоятельства.

– Она меня бросила! – отрезал я. – Никакие обстоятельства не оправдывают ее. Никакие.

Она погладила меня по коленке. Я почувствовал тепло ее ладоней через тонкую ткань джинсов.

– Не будем о ней, – прошептала она. – А папа. Он.

– Он любит меня, – твердо сказал я, устало потерев лицо ладонями. – У него у самого проблемы. С агрессией и… в целом.

– Это не повод на тебе срываться!

– Знаю. Он обозлился на меня после двух лет бесконечных проигрышей, и теперь я боюсь его еще больше. Не могу играть, когда он рядом. А он все ходит и ходит, прессует и прессует. Я уже дышать не могу.

Сердце заколотилось быстрее. Я вцепился пальцами в свою штанину, пытаясь скрыть непрошеную, предательскую дрожь.

– Почему ты не уйдешь?

– Куда? – раздраженно поинтересовался я. – Куда, блин, Ульян? Думаешь, он меня отпустит? Скажет, иди, Рудольф, на все четыре стороны? Он платит за универ, платит за турниры, за тренировки, за шмотки, даже за бензин!

– Но…

– Не все так просто, – обрубил я, а потом усмехнулся. – Главное – успеть убраться до того момента, как он узнает о моем вранье.

Ульяна протянула ко мне руки, и я сполз с банкетки на прохладный кафельный пол. Мне даже в джинсах было неуютно, а она сидела в тонких легинсах. Ульяна обнимала меня за шею, и я случайно ткнулся носом ей в щеку, неловко засмеявшись. За секунду расстояние между нашими лицами сократилось до недопустимо близкого, и вот я уже целую ее тонкие губы, а моя рука ласкает ее волосы на затылке. Ульяна вцепилась мне в плечо, второй рукой все еще обнимая за шею.

Поцелуй был долгим, но неловким, наши зубы то и дело ударялись друг о друга, Ульяна тихо посмеивалась и ласково гладила меня по волосам. Мы сидели на полу в коридоре, и мне совсем не хотелось подниматься.

– Мы справимся, – прошептала она. – Я тебе помогу.

Я не хотел уточнять, как она собиралась помогать. Мне нравилось лежать головой на ее плече, чувствовать тепло кожи и вдыхать запах ежевичного геля для душа. Она гладила меня по спине, успокаивая, и сердце мое действительно в приступе страха уже не колотилось так сильно.

– Ты ужасно пьян.

– Могу ровно встать на ноги, – возразил я.

– Надо уложить тебя спать. Давай-ка поднимайся.

Ульяна встала первая и потянула меня за руку. Я неловко поскользнулся на кафеле, оступившись, и чуть не напоролся головой на угол тумбочки. Если бы не вовремя поймавшая меня Ульяна, я б наверняка расквасил голову и больше не очнулся бы. Нетвердо встав на ноги, я двинулся за ней, попутно разглядывая квартиру. Уютная двушка, украшенная типичным женским декором: на полочках красовались статуэтки балерин, в спальне пахло благовониями. Я плюхнулся на кровать со стороны окна и хотел было завалиться на выглядевшие мягкими подушки, но Ульяна меня придержала. Она стянула с меня сначала пальто, потом, смеясь, через голову помогла снять свитер, в котором я умудрился запутаться.

– Ложись, горе, – усмехнулась она, спешно поцеловав меня в лоб.

– Так нечестно, – возразил я, пьяно посмотрев на нее снизу вверх. – Тайна за тайну. Я тебе рассказал о себе, теперь твоя очередь.

Она присела возле меня.

– Не лучшее время.

Но я был настойчив, поглядел на нее выразительным взглядом, и Ульяна не смогла сопротивляться. В блеске лунного света из окна мне показалось, что ресницы ее стали влажными от слез. Оставалось надеяться, что показалось.

– Что ты хочешь знать? – сипло спросила она.

– Почему ты одна? – брякнул я первое, что пришло на ум.

Если Ульяна и была удивлена, то совсем этого не показала, только бровь ее дернулась вверх, но почти сразу опустилась.

– Потому что я развелась несколько месяцев назад, – отстраненно сказала она. – Все продала и переехала в Петербург. В шахматном доме с детской группой я работаю совсем недавно, и…

– Я не про работу спрашивал, – напомнил я. – Про тебя.

– Мы развелись, потому что он ненавидел шахматы и не хотел, чтобы я в них играла. Хотя я сразу предупреждала его, что с этим связана моя жизнь. И знаешь, долго терпела его запреты, крики и наши постоянные ссоры. Просто устала и ушла. – Ульяна вздохнула. – Всему рано или поздно приходит конец.

– Он бил тебя?

– Несколько раз. Сначала я не придала этому значения, потом задумалась, а после третьего раза подала документы на развод. Вот и все, теперь осваиваюсь в новом городе и начинаю жизнь с чистого листа.

– Я – сомнительный чистый лист, – невесело усмехнулся я.

– Ты – совершенно другое. – Она улыбнулась и чмокнула меня в щеку. – Засыпай давай. Или еще хотел что-то спросить?

Мои глаза и правда уже закрывались, поэтому я отрицательно качнул головой. Проваливаясь в сон, я почувствовал, как Ульяна стянула с меня джинсы и носки, а потом укрыла сверху теплым одеялом.

* * *

Я проснулся от разрывающей голову боли, пульсировавшей в висках и добиравшейся до самого затылка. Даже с закрытыми глазами мне казалось, что они вот-вот вылезут из орбит от давления. Тошнота стояла в горле, мерзкий кислый привкус – во рту, и я со стоном перевернулся на левый бок, тут же об этом пожалев. Солнечные лучи, проникающие сквозь тонкие шторы, слепили приоткрытые глаза. Все заиграло пятнами. Страшно хотелось пить.

Открыв глаза чуть шире, я обнаружил на тумбочке стакан воды. То, что нужно: я чуть не облился, пока жадными глотками хлебал воду до самого дна. Этого показалось мало, поэтому я спустил ноги на пол. Мои ступни коснулись холодного ламината, и я поежился. В изножье кровати удачно валялся плед, который я подцепил и накинул себе на плечи. Мутило и хотелось курить.

На кухне пахло омлетом с помидорами, копченой колбасой и подгорающим в тостере хлебом. Ульяна помешивала в сковородке взбитые яйца. Она выглядела так по-домашнему: в легинсах и растянутой футболке, с небрежным маленьким хвостиком на макушке.

– Доброе утро, – улыбнулась она.

Я выдавил кислую улыбку и махнул ей рукой в ответ.

– Как самочувствие?

Неопределенно поморщившись, я пожал плечами и увидел свое пальто, висящее на крючке в коридоре. В кармане обнаружилась пачка «Мальборо», и я достал парочку сигарет вместе с зажигалкой.

– Где можно покурить?

– На балконе.

Проходя мимо Ульяны, я приобнял ее за пояс и наспех, смазанно чмокнул в висок. На балконе было холодно, особенно в трусах и одном тонком пледе, но курить хотелось сильнее, чем возвращаться домой и одеваться. Зажав между губами сигарету и подпалив ее кончик пламенем зажигалки, я несколько раз быстро затянулся. Ульяна прикрыла плотнее балконную дверь.

Я осмотрелся. В углу стояли лыжи в чехле, на полке валялись коньки. Повсюду на полу, подпирая друг друга, громоздились банки с соленьями и лечо, закатанные яблочные компоты и мед. Мои ноги порядком замерзли стоять на холодном балконе, поэтому я поджимал то правую, то левую, пытаясь их согреть.

Ульяна махнула мне рукой, приглашая за стол, но я решил выкурить еще одну. Первый бычок полетел с балкона вниз. Вторая сигарета закончилась быстрее, чем предыдущая, и я остался с чувством полного неудовлетворения: хотелось третью, но пачка осталась в коридоре, и мне пришлось вернуться на кухню. Омлетом с нотками томатов запахло сильнее.

– Садись. – Она кивнула на свободную табуретку. Поправив плед на плечах, я действительно плюхнулся на деревянную жесткую поверхность. – Приятного аппетита. Чай, кофе?

– Потанцуем? – не сдержался я, хотя плясать точно был не в состоянии.

Ульяна улыбнулась.

– Потанцуем позже, а сейчас выбирай: кофе ты будешь с омлетом или чай.

– Кофе.

Только сейчас я заметил небольшую капсульную кофемашину возле плиты. Ульяна подорвалась и, подставив чашку, нажала на одну из кнопок. Я смотрел на нее со спины, изучая взглядом тонкие изгибы талии, но, как только она повернулась, тут же уткнулся в тарелку.

Мы ели молча. Ульяна хрустела огурцом, а я возил вилкой по тарелке, собирая остатки омлета, оказавшегося вкусным.

– Насчет вчерашнего… – неловко начала она.

– Ты правда мне нравишься.

– Я не об этом, – отмахнулась Ульяна. – А про твоего отца. Так жить нельзя, ты понимаешь? Однажды он может не сдержаться и убить тебя, например, и это я без шуток говорю, чего скалишься?

Я и правда сидел, расплывшись в улыбке, пока пытался наколоть оставшийся помидор на затупленную от времени вилку.

– Ульян, все хорошо будет.

– Для начала надо во всем признаться.

Помрачнев, я крепко сжал в руках столовый прибор, едва ли не согнув металл.

– Об этом и речи быть не может. Он меня убьет сразу.

– Послушай. – Она мягко сжала мою напряженную руку. – Он все равно рано или поздно узнает, но будет гораздо лучше, если от тебя. Надо собраться с мыслями, выбрать удачный момент…

– Любой момент будет неудачным.

– Но хотя бы тот, когда твой отец будет в хорошем расположении духа. Я не призываю тебя делать это сегодня, но подумай. Ты своим враньем себя подставляешь. Будешь еще кофе?

Я машинально кивнул. Слова Ульяны и правда заставили задуматься: я просто оттягивал момент признания, а мог исправить все резко, как отодрать пластырь от засохшей раны. Поболит, но пройдет. Хуже, чем мучиться в ожидании того, что будет, но когда – неизвестно.

– Подумаю, – пообещал я. – Честно.

Ульяна ласково потрепала меня по волосам, поставив на стол чашку со свежим кофе, и запах его приятно бодрил.

* * *

Я с трудом вспоминал то, что наговорил поздним вечером отцу, и идти домой было жутковато. На пороге я долго мялся, переступая с ноги на ногу, и никак не решался повернуть дверную ручку. Но, судя по всему, я слишком очевидно маячил в окне гостиной, потому что отец распахнул дверь передо мной сам.

– Чего мнешься? Заходи, – спокойно пропустил он меня внутрь. – Неплохо вчера посидел, да?

– Пап… – начал я, виновато покосившись на него. – Прости.

Я замялся у шкафа в прихожей, но быстро скинул ботинки, наступив на пятки поочередно, пока отец молча убирал мое пальто в шкаф.

– Все понимаю, – отмахнулся он. – И не злюсь. Ира сегодня взяла выходной. Хочешь посмотреть кино и перекусить пиццей?

Мои брови в немом удивлении взлетели вверх, и я закивал, боясь упустить момент его благосклонности, о котором и говорила Ульяна. Отец заказал доставку, три квадратные коробки стояли на журнальном столике в гостиной. Вымыв руки, я открыл каждую по очереди, с удовольствием отметив, что две из них мои любимые – с курицей, беконом и ананасами.

Папа сидел на диване, откинувшись спиной на мягкие бархатные подушки, и не был похож на себя. Иногда он и дома ходил в рубашках и брюках, а сегодня уютный спортивный костюм подчеркивал смягчившиеся черты его лица. Чуть растрепанные волосы, темнее моих на пару тонов, лезли ему в глаза. Я сел рядышком, касаясь своим плечом его, и ощутил всю разность наших габаритов: папа, даже сидя, скалой возвышался надо мной.

– Хочу фильм-катастрофу.

– Выбирай. – Папа протянул мне пульт.

Я долго переключал подборку с нужным мне жанром, пока не сделал выбор в пользу норвежского фильма «Волна» [39] про цунами. С первых минут почувствовалось напряжение, и я, поставив коробку с пиццей себе на колени, отвлекся на жевание. Папа тоже ел, только свою, с беконом и грибами. Он ненавидел ананасы.

– Страшно было бы так в цунами оказаться, да?

– Конечно, страшно, – согласился он. – Не переживай, здесь тебя ни одно цунами не достанет.

Я и не сомневался, что отец способен защитить меня от любого природного катаклизма, вот только он не всегда мог спасти меня от себя самого.

– Пап, я тебя люблю, – пробормотал я, ткнувшись лбом ему в плечо.

Не про это ли говорила Ульяна? Неплохой момент для того, чтобы сказать всю правду. Я крепче вцепился в коробку с остатками пиццы. Папа же приобнял меня за плечо и по-родному, по-отечески коснулся губами виска.

– Я тоже тебя люблю.

– Знаешь, пап… – Я замялся, пытаясь подобрать слова.

– Да? – Он перевел на меня взгляд.

– Да ничего. Просто хотел сказать спасибо за вечер. И за пиццу.