Мы с Ирой решили позавтракать в саду. Отец давно уехал на работу, а мы пошли в небольшую деревянную беседку, построенную у бассейна. Я свернулся в кресле-коконе и замотался в плед, пока Ира заваривала чай и нарезала вчерашний «Красный бархат» на кусочки. Мы сегодня обошлись без овсянки, тостов и сырной нарезки. Она положила щедрый кусок торта на блюдце и протянула мне. Откинув голову на перекладину, я подрагивающими пальцами взял тарелку.

Рэй умоляюще смотрел на меня, лежа у ног, и, пока Ира отвернулась, я угостил его небольшим кусочком от нижнего плотного коржа.

Сладость от мягких бисквитов и сырного крема на языке помогала прийти в себя. Ночью я провалился в тревожный сон, но к шести утра опять не спал – все ворочался и много думал. Мысли никак не выходили из головы, рисуя жутковатый образ момента, когда правда всплывет наружу. От переживаний у меня ломило позвоночник, голова раскалывалась, но свежий воздух отрезвлял, приводил в чувство.

– Ты сам не свой, – вздохнула Ира, протянув мне еще и чашку с зеленым чаем. – Бледный вон какой, синяки под глазами…

Она так нежно, по-матерински, погладила меня по щеке, и я потянулся за ее рукой, желая продлить ласку. Но Ира отстранилась, сев напротив, и уставилась на меня своим въедливым, пристальным взглядом.

– Что с тобой происходит? – заботливо спросила она. – Ты должен быть радостный от победы, а сам. Руденька, что-то болит?

Я мотнул головой.

– Может, в институте что-то случилось?

И я опять покачал головой. Мои пальцы сильнее впились в маленькую фарфоровую чашку, которая норовила лопнуть под таким давлением.

– Не выспался? Устал после перелета?

Сморщившись, я отвернулся от Иры. Тогда она не выдержала, со слабым грохотом поставила кружку на блюдце и потом крепко схватила меня за руку. Я чуть не выронил кусок «Красного бархата» прямо себе на колени.

– Ну, не молчи! – взмолилась она. – Солнышко, я же чувствую!

Я все-таки перевел на нее взгляд, и мои глаза повлажнели.

– Я проиграл турнир, – шепнул я. – Соврал отцу, чтобы он меня не убил. Когда он узнает, не представляю, что будет.

Ира ошарашенно молчала. Потом охнула, забрала у меня и блюдце, и чашку и крепко прижала к себе. Ее теплые пальцы ласково перебирали мои волосы, я чувствовал кожей головы их приятную шершавость от грубоватой ежедневной работы по дому. Привалившись головой к ее груди, я слышал стук сердца, и мое тоже билось, только куда испуганнее, как у загнанного в клетку кролика перед убоем.

– Мы постараемся сделать так, чтобы он не узнал, – шепнула она, поцеловав меня в макушку.

Ира пахла булочками и домом. Меня опять замутило, глаза закрывались сами собой. Усталость после бессонной ночи наваливалась бетонным пластом.

– Все равно узнает… Увидит рейтинги… Надо было сразу сказать, а я испугался. Теперь все будет только хуже. Я ни есть не могу, ни спать. Существую, как чертова функция.

– Успокойся, маленький, мы что-нибудь придумаем, – ласково пробормотала Ира, – придумаем.

– Я уже не маленький, – попытался я слабо улыбнуться.

Ира осторожно присела ко мне. Нам двоим было тесновато в кресле-коконе, но я подвинулся, и она все же уместилась рядом со мной. От ее дыхания сразу стало теплее, а Ирины объятия согревали лучше всякого пледа. Она просто держала меня за руку одной рукой, второй крепко обнимала за пояс, а я лежал головой на ее груди и почти проваливался в дрему.

– Для меня ты всегда будешь маленьким, – прошептала она. – Маленьким и любимым мальчиком.

– Я люблю тебя.

– И я тебя, мой хороший, мы что-нибудь придумаем.

Она поцеловала меня в макушку и хотела уже отстраниться, но я вцепился в ее руку, взглядом умоляя не уходить. Ира осталась. Она снова протянула мне со столика блюдце с недоеденным тортом.

– Ты очень похудел за эту поездку, – честно сказала она. – Позавтракай, пожалуйста, а на обед я приготовлю твои любимые мидии под сыром, хочешь? У нас лежали замороженные.

Только ради Иры я впихнул в себя кусок торта. Желудок сразу отозвался тошнотой.

– Не готовь. Я поеду, развеюсь, – решил я, скидывая с ног плед.

– Только вернись до семи, – попросила она. – Отец обещал приехать к этому времени… Не будем его злить?

– Не будем, – согласился я.

Снова ездить за рулем оказалось непривычным: я не водил всего несколько недель, но навыки мои будто подзабылись. Я хуже реагировал на сигналы водителей, путался при перестроении и несколько раз проехал на красный. Машины мне сигналили, а на парковке я чуть не сцепился с одним водителем, которому едва не снес зеркало.

Я пошел в свое любимое место. Бросив машину на закрытой парковке у «Галереи», я пешком дошел до Таврического сада на Чернышевской. Здесь всегда гуляло немного народу, не было толкучки. В углу сада возвышался памятник Есенину – одному из немногих поэтов, известных мне из школьного курса литературы. В одиннадцатом классе я нечасто ходил на занятия – почти все время проводил на турнирах, но однажды одноклассница, читавшая его стихотворение, меня поразила.

Погрузившись в школьные воспоминания, я брел по тропинке, пиная попадавшиеся мне под ноги небольшие камушки. Уши я заткнул наушниками, и музыка била по барабанным перепонкам, отвлекая от всего роящегося внутри. Внезапно телефон пиликнул, оповещая о пришедшем сообщении. Я как раз вновь проходил мимо памятника Сергею Александровичу и присел прямо на холодный низкий постамент. Скульптура теперь нависала надо мной.

«Ты как?» – написала мне Ульяна. Даже без смайлика.

«Живой, достаточно?»

«Ладно, Цербер, не агрессируй только. Как дома дела?»

«Не знаю, я в Таврическом саду». И отправил ей фотографию. Правда, вместо своего селфи – памятник.

«Никогда там не была. Любишь Есенина?»

«Знаю про „заметался пожар голубой“. Хочешь, расскажу при встрече?»

«Ха-ха-ха, знаешь наизусть?»

«Прочту с телефона».

«Выучишь – расскажешь! С телефона читать неинтересно. Может, приехать и составить тебе компанию?»

«Нет, – написал я, поразмыслив несколько минут. – Я уже ухожу».

Но я соврал. Около памятника я просидел почти час, пытаясь со своих назойливо жужжащих мыслей переключиться на рано прилетевших апрельских птиц. Было хорошо, но тревога все равно не унималась.

* * *

К семи я приехал в бар. Клубная музыка раздражала, и ударные ноты били по ушам так, словно хотели разорвать барабанные перепонки танцующих. Бар привлекал светящимися неоном полками, на которых стояли бутылки с дорогим алкоголем. Я сидел на барном стуле спиной к танцполу, но стоило только обернуться, и открывался прекрасный вид на девочек-зажигалок и дрыгающихся в такт парней.

Бармен прилежно обновлял мой бокал: сначала я пил джин, затем виски, а дальше потерял счет вылаканным порциям. Музыка грохотала все сильнее, а меня уже вело. Пальцами я вцепился в барную стойку, чтобы удержать тело в равновесии – было бы позорным завалиться прямо на пол. Осоловелым взглядом я изучал ассортимент бара, думая, что выбрать, но отчетливо понимал: еще пара бокалов – и я не смогу уйти на своих двоих.

– Слышь, – окликнул я бармена, – дай лимончика.

Стакан опять наполнился виски, и рядом возникла тарелка с нарезанными дольками лайма и лимона. Бармен услужливо подсунул терминал, и я оплатил все золотой карточкой, даже не заметив, что из кармана выпало несколько пятитысячных купюр. Подняв одну, я сунул бармену на чай и осклабился.

– И повтори джина.

Кто-то подошел со спины, и я обернулся. Коля возвышался надо мной Эйфелевой башней, а потом дал отмашку бармену, мол, ничего ему не надо. Я скривился от недовольства, и мой локоть словно сам по себе бортанул друга в живот.

Не маленький я. И чего он вечно лезет?

– Наливай! – приказал я бармену, а потом развернулся к Коле. – А ты – отвали.

Но друг не ушел. Его рука лежала на моем плече и крепко стискивала его через ткань свитера. Я залил в себя еще рюмку джина, а потом тошнота подкатила к горлу. Испугавшись, что меня вырвет прямо здесь, я соскользнул с барного стула. Прямо в любезно подставленные Колины руки.

Он придерживал меня за пояс, и даже сейчас, когда я стоял, был выше на полголовы точно. С моими убогими метр семьдесят четыре оставалось только смотреть на людей снизу вверх. Особенно своим преимуществом в росте любил пользоваться отец. Наверное, поэтому я ненавидел высоких людей. Коля был исключением. И Ульянка, но с ней мы были вровень.

– По поводу пьешь? – осторожно спросил Коля, склонившись к моему уху. – Отмечаешь возвращение из Аргентины?

– Ничего я… Отдыхаю!

Ноги мои подогнулись, и я почувствовал, как Колины руки крепче сжались вокруг пояса. Он не собирался меня отпускать, удерживая от падения, но вырваться мне хотелось до жути, и я дернулся. Меня покачивало то в одну, то в другую сторону.

– Какого хера ты вообще здесь забыл? – зло рыкнул я.

Моя рука сама собой сжалась в кулак, и я пихнул друга в плечо. Коля глубоко вдохнул и сквозь зубы выпустил воздух. Я чувствовал, когда он злится. Сейчас даже его буйные кудри на голове яростно топорщились.

– Ищу тебя по городу. Мне позвонила Ира. Ты не берешь трубку, Рудь, отец не понимает, где ты, – отозвался Коля.

– Хватит ходить за мной хвостом, черт возьми, ты мне не нянька! – Я пьяно икнул. – Я взрослый человек!

– Я объездил шесть ночных клубов и баров перед тем, как тебя найти! – рявкнул Коля, встряхнув меня за плечо. – Поехали-ка отсюда.

Ногами я упирался в пол, но друг с упрямством идиота тащил меня к гардеробу. На улице стоял апрель, но вечерами все равно было промозгло. Номерок от пальто куда-то запропастился, все карманы были пустыми. Должно быть, выронил у стойки, но поиски среди ног танцующих и сидящих не дали бы никакого результата, да и возвращаться к душному танцполу не хотелось. Поэтому я молча протянул гардеробщику тысячу: пусть сам решает – штраф или взятка, хотя для последней ничтожно мало.

Внезапный толчок в спину едва не заставил меня ткнуться носом в гардеробную стойку. Обернувшись, я увидел высоченного парня с условными габаритами два на два, который явно хотел драки. А может, это мне она была необходима?

– Задерживаешь очередь, – растягивая слова, заявил он.

Заплетающийся язык выдавал его – мой возможный оппонент был пьян в стельку.

– Пошел на хер, – оскалившись, выдал я.

Его кулак тут же врезался мне в челюсть, но я так этого жаждал, что моментально ответил, не раздумывая, и выбросил руку вперед, вскользь стесав кожу с его скулы кольцом. Размахнувшись, ударил еще раз, только теперь в нос. Мы повалились на пол, и испуганный гардеробщик начал звать охрану. Вдалеке слышался топот ног, но мне было плевать: я увлеченно слизывал кровь с разбитой губы и пытался придавить противника своим маленьким весом. Он был сильнее, но я – злее. И поэтому именно меня охранник оттаскивал подальше, как бешеного пса.

Не зря Ульянка называла меня чертовым цербером.

Коле пришлось применить все свое обаяние, чтобы никто не вызвал полицию.

– Мы уже уходим! – воскликнул он, схватив мое пальто одной рукой, а меня второй. – Извините!

Вечерний холод остудил желание сцепиться с кем-нибудь еще. Нас встретил неприметный переулок, и я тут же сплюнул кровь на асфальт. Во рту ощущался сильный металлический привкус, и я обвел языком зубы, чтобы проверить, целы ли они.

– Зачем ты к нему полез?! – взвился Коля. – Ничего, что он выше тебя был, блин, на две головы?! Рудя, что за желание самоликвидироваться?!

– Отвали, – вяло отмахнулся я. – Не хочу об этом.

– Окей… – сдался Коля, расстроенно вздохнув.

Я плюхнулся на грязный поребрик, и даже страх испачкать светлое пальто меня не останавливал. Снова слизав с губы кровь, я устало закрыл глаза, чувствуя, как бешено колотится сердце. Алкоголь туманил рассудок, холодный воздух ласкал лицо, а вонь в переулке вызывала желание поблевать за углом.

– Как турнир? – робко спросил друг. – Ты не позвонил…

– Проиграл, – отрезал я.

Коля сочувственно поморщился, и мне захотелось его ударить.

– Отец не знает… – догадался он.

– Пять баллов за сообразительность. – Я невесело рассмеялся. – Эта новость осталась ему на десерт.

Асфальт был грязным, повсюду валялись бычки от сигарет. Скорчившись на секунду, я и сам достал из кармана пачку красного «Мальборо». Никотин, наслаиваясь на алкоголь, сильнее ударил по мозгам. И от желания забыться я затянулся еще несколько раз подряд. Коля только сочувственно пялился на меня сверху вниз: он точно не был настолько пьян, чтобы сидеть на грязном поребрике и дымить крепкими сигаретами.

– Я отвезу тебя домой, – решил он. – Поднимайся.

– Нет! Я тачку за углом бросил.

– Какая тачка?! Ты пьян в хламину, господи, да уймись ты, наконец! Только не хватало расшибиться о какой-нибудь столб!

– По хе-ру, – отчетливо выговорил я. – Отвали, Коля, по-хорошему.

Вскочив на ноги, я выцеживал слова ему в лицо. Он терпел молча, не пытаясь осадить. Сухо похлопав меня по плечу, Коля просто кивнул. Я надеялся, что мне показалось, но в его взгляде и впрямь появилось разочарование. Коля – мой единственный друг, но, кажется, теперь и его не было.

– Уже отвалил, – сухо произнес он.

Коля пошел прочь, и звуки его шлепающих по апрельским лужам шагов отлетали эхом от стен неприметного переулка. Я остался один, среди бетонных стен, с зажатой между пальцев сигаретой.

Хотелось протрезветь, но не меньше – свалить от бара. Из двери угрожающе вывалился охранник, и поэтому я поднялся, чуть хмурясь и пошатываясь. Я все еще скорбно смотрел Коле вслед, лелея призрачную надежду, что сейчас он обернется или завтра мне позвонит. Но его кудрявая тень окончательно скрылась за поворотом.

Окурок я по привычке затушил пальцами, не обращая внимания на боль от ожога. Машина стояла с другой стороны здания, мне предстояло обойти небольшое строение, и этот путь был для меня тяжел. От алкоголя меня вело, я придерживался за красную кирпичную стену, борясь с тошнотой и отвращением к самому себе.

– Ненавижу, – сквозь зубы процедил я.

Range Rover выглядел бесхозно, он был брошен посреди пустой парковки и занимал два места сразу. В пальто ключи все-таки обнаружились, хотя сначала я испугался, что потерял их. Сигнализация пискнула, выключаясь. С трудом я все-таки плюхнулся на водительское сиденье. Мотор заводить не стал, а просто уткнулся лбом в руль. Его кожаная оплетка приятно холодила разгоряченное лицо.

Звонок телефона вывел меня из легкой дремоты, я на ощупь нашел телефон в кармане пальто, достал и прижал его к уху. Открыть глаза не было сил.

– Где ты? – раздался в трубке металлический голос отца.

Но даже он не заставил меня протрезветь.

– Хер знает, – пьяно бросил я.

– Рудольф! – взревел он. – Одиннадцать ночи, ты обещал быть дома в семь…

– Замолчи! – прервал его я, перехватив трубку покрепче и все-таки распахнув глаза. – Сколько можно?! Я не ребенок, чтобы контролировать каждый мой шаг! Я жив и здоров, этого достаточно?!

Повисло молчание. Мое дыхание было как у загнанного на корриде быка, почти победившего тореадора.

– Отвали! – припечатал я, всхлипнув. – Просто отстань, я хочу побыть один! Один!

Не дав произнести отцу ни слова, я бросил трубку. Все тело била крупная дрожь, и я обнял себя руками в тщетных попытках ее унять. Гаджет грел ладонь, и я не знал, что мне теперь делать, поэтому записал голосовое единственному человеку, которого хотел сейчас видеть. По клавишам я не попадал.

«Ульянка, ты спишь? Можно я приеду?»