Глядя, как соперник обводит свое имя на бланке с ходами, а арбитр записывает мое поражение и его победу в турнирную таблицу, я хотел опрокинуть шахматную доску. Соперник протянул мне ладонь, и пожал я ее скорее на автомате, по привычке, чем из желания соблюсти шахматный этикет. В голове гудело. Мат, в который я не хотел верить, до сих пор жестокой картинкой застыл перед глазами.

Одна шестнадцатая финала стала моей последней партией на турнире. Все звуки смешались в единое полотно, и мой мозг их не воспринимал. Я вышел из-за стола на ватных ногах, чуть пошатнувшись, но вовремя ухватился за спинку стула.

– Are you okay? [37] – взволнованно спросил судья, придержав меня за плечо.

Я только кивнул и мягко отстранил его руку. У выхода меня ждала Ульяна, сверкая в искусственном свете ламп хайлайтером на бледных щеках. Мне казалось, что она еще вчера знала исход сегодняшней партии. Его и я знал, и только Александр Иваныч пытался внушить лживую уверенность в возможной победе.

– Где он? – пробормотал я, покосившись на Ульяну.

– Кто?

– Дуру не включай. Тренер мой ненаглядный где?

Голос сорвался. Ульяна, преодолев робость, взяла меня за руку. Мои пальцы подрагивали в ее теплой ладони. Из турнирного зала хотелось поскорее сбежать, чтобы не видеть проклятых шахматных досок, турнирную таблицу и соперника, принимающего поздравления от коллег.

– Он в отеле, в номере, – шепотом отозвалась она. – Ждет.

– Надо поймать такси.

Ульяна пыталась остановить хоть какую-то машину, объясняясь с водителями жестами и на пальцах – то, что они знают английский хуже русского, мы выяснили еще в аэропорту. Я присел на низкий заборчик, ограждающий газон, и чуть покачнулся, едва не завалившись на траву. Вернув равновесие, я попытался выбраться из внутреннего вакуума, но мысли засасывали меня все глубже, роясь вокруг позорного, отвратительного поражения с ненавистной мне защитой Грюнфельда.

– Руденька, пойдем, – прошептала Ульяна, коснувшись моего плеча, когда ей удалось найти такси.

Я вздрогнул, но покорно пошел, механически переставляя ноги, будто меня запрограммировали на выполнение определенных действий. По забитым дорогам мы добирались до отеля долго: раздраженные водители сигналили друг другу, некоторые выглядывали из окон и угрожающе ругались на испанском.

«Горячая кровь», – равнодушно подумал я, прислонившись лбом к теплому стеклу.

Машина еле тащилась. Злость и разочарование накапливались все больше, поэтому, когда такси остановилось у нашего отеля, я сорвался с места сразу, напоследок хлопнув дверью. Ульяна отстала. Я бежал к номеру Александра Иваныча и, затормозив у знакомой двери, несколько раз ударил в нее кулаком.

Он открыл. Я смотрел на него ненавидяще, желая стереть его и из этого номера, и из своей жизни. Не сдержавшись, я размахнулся и изо всех сил ударил тренера по лицу. Александр Иваныч отшатнулся, прижав ладонь к разбитой губе. Я толкнул его внутрь, не закрывая за собой дверь, а потом ударил еще раз.

– Сбрендил?! – заорал он, выставляя руки в тщетной попытке защититься. – Совсем крыша поехала?!

– Нажаловался, да?! – выкрикнул я. – Нажаловался! Жопу прикрыл свою! Прикрыл! Теперь, если что, я один буду виноват, потому что тренера не слушал!

Он грохнулся на стул, вытирая кровь с губы и из-под разбитого носа. Я сжимал и разжимал ушибленные об его лицо пальцы, шагая из угла в угол. Меня потряхивало и качало, на лбу давно выступил холодный пот. Воротник рубашки, застегнутый наглухо, сдавливал шею и мешал дышать. Я дернул его с такой силой, что оторвал верхнюю пуговицу.

– Ненавижу тебя, мразь, ненавижу… Проклятая твоя защита Грюнфельда…

– Уймись, – прошептал Александр Иваныч. – Остановись, Рудь…

Я размахнулся и опрокинул шахматную доску, стоявшую на журнальном столике у небольшого двухместного дивана. Деревянные фигуры покатились по полу, разлетаясь в разные углы номера.

– Не остановлюсь! Ты чертов предатель! Ненавижу!

Я даже не слышал, как в номер вбежала запыхавшаяся Ульяна, но почувствовал ее теплые руки, обхватившие меня за пояс. Она крепко обнимала меня со спины, уткнувшись острым подбородком в плечо.

– Пожалуйста, успокойся, – шепнула она, сцепив руки покрепче. – Он не виноват… Так сложилось.

– Он предал меня. – Я закрыл глаза, чтоб не видеть разбитое лицо Александра Иваныча.

Ульяна заставила меня сесть на кровать и вручила стакан минералки. Крепко сжав пальцы вокруг прохладного стекла, я почувствовал влагу – вода выплескивалась через край от того, как сильно у меня тряслись руки. Попробовав сделать глоток, я понял, что и зубы клацают по стеклу, а минералка неровными струйками потекла по подбородку, капая на рубашку.

– Я схожу за успокоительным, – наконец выдала Ульяна, оглядев сначала меня, потом Александра Иваныча. – Наверняка неподалеку должна быть аптека.

Прихватив сумочку и еще раз оценивающе скользнув по нам взглядом, она все-таки вышла из номера. Я обрадовался: рассказывать об отце при ней было выше моих сил. Ульяна оставалась в неведении, хотя по сочувственному взгляду на миг мне показалось, что она все поняла сама. Без объяснений.

– Он меня убьет, понимаешь ты это или нет? Убьет, – прошептал я, откинувшись спиной на кровать. – На хера ты только ему позвонил.

– Думал, так будет лучше, – глухо отозвался Александр Иваныч. – Теперь понимаю, что нет. Прости.

– Засунь себе в жопу свои извинения, – отозвался я. – Они мне никак не помогут.

– А что теперь делать? – вяло спросил он, промокая рукавом клетчатой рубашки все еще сочившуюся кровь.

Я замолчал. Безопасный для меня выход напрашивался только один.

– Сколько нужно ФИДЕ[38], чтобы пересмотреть мой рейтинг? Когда они опубликуют на сайте итоги Кубка?

– На рейтинг – месяца три, а вот итоги наверняка гораздо быстрее… И новости есть… Журналы там…

– Отец не смотрит новости и журналы не читает. Плевать, я совру, – решился я. – Мы побудем здесь около недели, а потом скажем, что я сыграю в турнире претендентов, а рейтинг пересчитывает ФИДЕ.

– Окстись! – ахнул Александр Иваныч. – Если он узнает, что ты его обманул, все будет куда хуже!

– Мне и так уже терять нечего! – закричал я, вскочив. – Понимаешь ты, черт возьми, или нет?! Он сказал, что если я проиграю, то этот турнир будет для меня последним. И я не говорю про остальное.

Александр Иваныч выудил-таки несколько бумажных салфеток и прижал их к носу. Кровь почти остановилась, но красные капли все равно пропитали тонкую белую бумагу. Меня затошнило опять. Я нервно достал полупустую пачку сигарет, и через несколько секунд номер наполнился табачным дымом.

– Тут нельзя курить.

– Заплачу штраф.

Только сигареты меня и спасали. После первой я сразу достал вторую, снова затянулся. Сознание чуть затуманилось, и я откинулся на кровать, прикрывая глаза и стараясь не думать о завтрашнем дне. Сегодняшний окончательно доказал мне, что в шахматах я теперь полное ничтожество.

* * *

В дороге мы были уже третьи сутки, когда автобус привез нас от самолета к зданию аэропорта Пулково. Билеты все равно пришлось бы менять, но мне удалось выгадать немного времени: как и договаривались, мы провели еще полторы недели в Буэнос-Айресе. Рюкзак оттянул мне все плечи, а отец то и дело трезвонил: мы долго сидели в самолете, потому что работники аэропорта никак не могли подогнать трап.

Я смотрел в Интернете красоты Буэнос-Айреса, быстро запоминая основные достопримечательности, названия улиц и несколько слов по-испански.

– Что ты делаешь? – тихо шепнула Ульяна.

– Должен же я рассказать папе что-то об Аргентине…

– Надо было не сидеть в номере полторы недели, – вздохнула она. – Зря мы никуда не сходили.

– Мне не хотелось, – равнодушно отмахнулся я.

Ульяна отстала, но продолжила пялиться в экран моего телефона. Мне показалось, что она не соображала от усталости, поэтому я подцепил ее сумку и повесил себе на плечо. Она благодарно обхватила рукой мое предплечье и привалилась ко мне, закрыв глаза. Давка в автобусе тесно прижала нас друг к другу, и я чувствовал исходивший от нее слабый аромат шампуня и кофе, который мы выпили перед посадкой.

«Едем в автобусе, сейчас будем получать багаж», – с трудом написал я отцу.

«Жду чемпиона! Ира готовит праздничный ужин!»

Мы не стали врать про призовые места. Остановились на четвертом ради общей безопасности: обычно околопризовые места не так гремели в новостях и на сайте ФИДЕ оказывались в незаметных списках.

– Нервничаешь? – услышал я тихий шепот Ульяны.

– Немного, – признался я.

Автобус остановился у терминала, и люди повалили наружу. Все куда-то опаздывали, толкались, распихивали друг друга локтями, а мы с Ульяной стояли обнявшись и ждали, пока все выйдут. Я устало склонил голову к ней на плечо, а она зарылась тонкими пальцами в мои густые непослушные русые волосы. По коже побежали приятные мурашки, ее касания были легкими, словно она дотрагивалась до моей головы кончиками крыльев, а не пальцами.

Александр Иваныч ждал нас у багажной ленты, но чемоданы все не ехали. Разгрузочные службы сегодня работали медленно, будто назло отцу оттягивая нашу с ним встречу. Наконец я стянул с ленты сначала свой огромный чемодан, потом Ульянин, а Александр Иваныч справился сам. Мы шли втроем, и я ощущал себя зажатым между ними. Ноги еле двигались, но Ульяна крепко сжала мою ладонь. С ее молчаливой поддержкой стало легче.

– Наконец-то!

Я и не заметил, как, пройдя до зала, где толпились встречающие, оказался в объятиях отца. Он крепко сжимал меня, поглаживая между лопаток, и я чувствовал его терпкий парфюм с древесными нотками, уткнувшись носом в пиджак из темно-серой дорогой ткани. Я не обнял его в ответ: мои руки бессильно повисли вдоль тела, но отец этого и не заметил. Отстранившись и радостно потрепав меня по щекам, он крепко пожал руку позеленевшему от ужаса Александру Иванычу.

– Спасибо за чемпиона! Говорил же, справится со всем, – гордо заявил отец.

Мы отошли от толпы.

– Конечно… Но думаю, наши с Рудольфом тренировки окончены… Он перерос меня как тренера и дальше будет справляться сам.

– Рудольф играл блестяще, – подала голос Ульяна, и я удивленно на нее обернулся. – Я давно играю, но никогда не видела такого тактически верного, красивого исполнения гамбита Муцио.

– Приятно слышать, – вежливо улыбнулся отец и расплылся в улыбке. – Рудольф, поехали.

Я нехотя выпустил руку Ульяны и махнул ей на прощание. Она смотрела мне вслед, и в ее взгляде была заметна тревога.

Отцовский внедорожник стоял на платной парковке. Оказалось, что он приехал даже без водителя. Выудив ключи из кармана пиджака, папа сам сел за руль. Я устроился на переднем сиденье и сразу же пристегнул ремень, стоило «мерседесу» тронуться. Отец вел плавно, и я даже не заметил, как мы выехали на Пулковское шоссе.

– На Московской есть кофейня. Хочешь, заедем, кофе возьмем?

– Домой хочу, – вздохнул я. – Устал. Как Рэй?

– Скучал без тебя. Сводил Иру с ума на прогулках. Отвез его к грумеру, чтобы к твоему приезду был чистый.

– Спасибо! – Я не сдержался от искренней благодарности. – Я по нему тоже соскучился, вечером с ним сам на прогулку пойду!

– Он будет рад. Все-таки ты его любимый хозяин. Когда будет что-то известно по турниру претендентов?

Незаметно вцепившись в сиденье, я шумно выдохнул. Но папа сосредоточенно следил за дорогой, проезжая торговый центр и начинающиеся вдоль шоссе ряды жилых домов. Несмотря на то, что дорога была прямой, четырехполосное движение все равно было чрезмерно оживленным.

– Пока неизвестно. За этим Александр Иваныч будет следить. Как узнает что-то, сразу даст мне знать.

Дальше мы ехали молча. Дома меня встретила Ира, заключив в крепкие объятия у самого порога, а Рэй чуть не сбил с ног. Перед ним я рухнул на колени и крепко обнял пса, пока он в восторге облизывал мне лицо, поскуливая от радости. Я гладил его по спине, между ушами, а когда довольный Рэй завалился на спину, еще и по животу.

По всему дому разлился аромат восхитительных Ириных блюд. Она точно приготовила мой любимый том ям – этот запах я бы ни с чем не спутал, наверняка на столе возвышалась гора блинчиков с красной икрой, а на десерт в холодильнике меня ждал «Красный бархат». Любимый десерт сейчас не вызывал ничего, кроме скручивающегося узла тревоги в желудке, – в другой раз я бы порадовался, вдохнул бы аромат коржей и сырного крема, а потом умял бы пару кусков. Я знал, что будет, когда отцу станет известна правда, – за ней последует неотвратимое жесткое наказание. Но хотелось его отсрочить – выскрести еще немного свободы, надеяться на авось, мечтать о том, что вранье и проигрыш исчезнут сами по себе. О том, что все будет так же, как и до турнира. Отстранившись от собаки, я встал на ноги, но в глазах от тревоги и мыслей потемнело, поэтому я медленно начал оседать.

Меня подхватил отец.

– Рудя! – Он легонько похлопал меня по щекам. – Сын, ты что? Ира, воды принеси!

Крепкие отцовские руки держали надежно, как ребенка, а потом я почувствовал мягкость дивана, стоящего в гостиной. Под голову папа сунул мне подушку. Вокруг все поплыло, в глазах потемнело.

– Это от усталости… Наверное… – пробормотал я невнятно, чувствуя, как отец ладонью гладит меня по волосам.

– Конечно, столько времени провести в полетах! – воскликнула Ира, придерживая мне голову и помогая попить. – Тебе нужно поесть и поспать. Сможешь встать?

– Да…

– Ира, принеси ужин ему в комнату, – распорядился отец. – Я помогу дойти. Разогрей все, сделай горячий чай и отрежь кусок торта.

Я бы предпочел поужинать только тортом, но Ира так старалась. Поэтому придется съесть и суп, и блинчик, и закусить это все ее феноменальным «Красным бархатом».

Отец помог мне дойти до спальни. Комнату проветрили, пахло чистым постельным бельем и ненавязчивым лаймовым ароматизатором воздуха. Я радовался, что в апрельском Петербурге было прохладно и свежо, потому что от тепла и влажности устал еще в Аргентине. Здесь легче дышалось, и я с удовольствием набрал полную грудь воздуха.

– Переодевайся и ложись. – Отец поцеловал меня в прохладный влажный лоб. – Турнир отметим завтра.

Отец вышел, и от его слов меня тут же скрутило на кровати. Знал бы он, что отмечать было нечего. Все тело бросало в холодный пот от мысли, что рано или поздно меня обязательно разоблачат.