Из-за погодных условий самолет задержали в Шарль-де-Голле, и я бестолково пялился сквозь окно на парковку авиалайнеров парижского аэропорта. Нам предстоял перелет в тринадцать с лишним часов, а потом сразу игра. Александр Иваныч то и дело поглядывал на часы. Стыковка между рейсом и первой партией была небольшой, но в пути мы и так провели без малого два дня.

Я потягивал из стаканчика кофе на овсяном молоке и постоянно морщился: на вкус как помои. Но за неимением лучшего кофеином приходилось заряжаться даже таким пойлом. В голове роилась сотня мыслей, но ни одна из них не витала вокруг предстоящей партии. У меня были заготовленные варианты: вариант Дракона в сицилианской защите для черных и гамбит Муцио – за белых.

Ульяна сидела рядом и читала «64 – Шахматное обозрение». Я изредка поглядывал на страницы, но на статьях долго не задерживался: пресные формулировки, скучно представленные партии гроссмейстеров.

Если я наберу нужные очки рейтинга – тоже стану гроссмейстером. Если выиграю Кубок мира в Буэнос-Айресе – буду играть в турнире претендентов. Сплошные «если». Но в пятнадцать я мог о таком только мечтать, а теперь через восемнадцать часов состоится первая партия важнейшего в жизни турнира.

– Напомни, зачем ты с нами поехала? – поинтересовался я, безразлично склонив голову в сторону Ульяны.

– Я гроссмейстер, и Александр Иваныч взял меня в помощники. Он не сомневается в моей компетенции. Тем более уже больше пяти лет я тренирую детей.

Я не понял, что меня больше удивило: то, что она тренирует детей, или то, что делает это больше пяти лет.

– Так давно? И сколько тебе, двадцать четыре?

– Скоро будет тридцать.

Она не выглядела даже на двадцать восемь. Я удивленно покосился на нее, но промолчал.

– Мы можем поговорить, если ты нервничаешь. – Ульяна покосилась на мои подрагивающие пальцы.

– Не хочу.

Она резко развернулась, неаккуратно взмахнув журналом. Его край выбил стаканчик с кофе из моих пальцев, и отвратительный напиток залил светлый свитер. Хотя бы кожу не обжег: слишком долго я мусолил стаканчик в руках и кофе успел остыть.

Крепко выругавшись, я подскочил с неудобного кресла. В спине что-то хрустнуло, на миг вспыхнуло болью, но тут же стало легче. Отмахнувшись от ее нелепых скорых извинений, я ринулся к мужскому туалету. Хотелось спасти свитер, он был совсем новым.

В просторной уборной у раковин никто не стоял. Аэропорт, обычно кишащий жизнью, в целом был пустоват. Стянув свитер через голову, я намочил его водой и выдавил прозрачное жидкое мыло. Я несколько раз видел, как стирала руками Ира, но самому мне не доводилось даже носки прополоскать, поэтому, как отмывать вещь, я понимал только приблизительно.

– Давай я помогу? – раздался виноватый голос Ульяны за спиной.

– Это мужской туалет, – процедил я.

– Пожалуйста, я не хотела проливать на тебя этот дурацкий кофе, – со вздохом произнесла она, подходя к раковинам. – Давай…

Ульяна забрала свитер из моих рук. Я не сопротивлялся, только устало оперся ладонями о раковину. Как я полечу тринадцать часов в мокром свитере, я не представлял. Багаж давно был сдан. В ручной клади валялась футболка, но она наверняка помялась. Хотя всяко лучше, чем противный мокрый кашемир.

– Что у тебя на плече? И на лопатке? – спросила Ульяна, мельком скосив взгляд.

Я вывернул шею, чтобы посмотреть на свое плечо, а потом глянул в зеркало. На коже цвело черно-фиолетовое приличного размера пятно. На лопатку я мог не смотреть – и так знал, что там результат столкновения с дверным косяком, на который меня со всей дури толкнул отец.

– Ничего, – нахмурился я и постарался выдрать у нее из рук свитер.

Хотелось нацепить уже даже мокрый, лишь бы спрятаться от ее настойчивого изучающего взгляда.

– Тебя кто-то бьет?

– Неудачно ударился.

– Дважды?

– Четырежды! – рявкнул я. – Отдай свитер!

И дернул его на себя. Ульяна растерянно разжала пальцы. Кашемир растянулся, и теперь это мало напоминало одежду – так, тряпку, которая и для мытья пола годилась-то с трудом. Я швырнул ее в мусорное ведро и полез в рюкзак за футболкой, надеясь, что рукав закроет фиолетово-черное плечо.

– Зачем? Отстирали бы.

– По херу, – отозвался я. – У меня футболка есть.

– Рудь, если тебя бьют, то об этом не надо молчать… – начала она.

Я стал искать футболку быстрее, выкидывая из большого рюкзака зарядки, наушники и книжку. Сердце заколотилось быстрее, по ощущениям поднимаясь к самому горлу.

– Хватит, – взмолился я в итоге. – Это не твое дело. Мне не нужна помощь, я не хочу об этом разговаривать, у меня нет проблем. Пожалуйста, хватит.

Наконец футболка нашлась, помятая, и я быстро натянул ее на себя. Ульяна не стала уговаривать меня дальше. Она отвернулась к зеркалу, приглаживая волосы в попытках скрыть неловкость, образовавшуюся между нами.

– У нас посадка через полчаса, пойдем?

Мы вышли, едва не столкнувшись с какими-то двумя немцами у входа.

– Внимание пассажирам, вылетающим рейсом авиакомпании Air France номер AF412 в Буэнос-Айрес, ваш рейс задержан до девяти часов пятнадцати минут, – произнес сначала на французском, а потом и на английском металлический поскрипывающий голос. – На посадку вас пригласят дополнительно.

Я обреченно застонал, потому что надеялся через полчаса вытянуть ноги в кресле бизнес-класса. Александр Иваныч побежал к информационной стойке. Только сейчас я понял, что теперь мы точно опаздываем на игру.

* * *

Не знаю, каким богам молились мы втроем – я, Ульяна и Александр Иваныч, но самолет приземлился в аэропорту Буэнос-Айреса в десять утра, а уже через час после посадки начиналась игра. Александр Иваныч пообещал сам забрать наш багаж, а мы с Ульяной, одними из первых пройдя паспортный контроль, ломанулись к выходу и стали искать такси. На английском она говорила плохо, таксисты тоже, поэтому пришлось объясняться жестами и на экране телефона показывать нужный адрес. Я сунул водителю сотню долларов, чтобы он довез нас побыстрее.

Жеребьевка прошла, когда я, запыхавшись, забежал в зал. Ульяна крепко сжала мое плечо перед тем, как я направился к доске. Вокруг толпились люди, были журналисты, то и дело щелкающие камерами. Мой соперник оказался местным – Иносенио Мора, я прочитал его имя в турнирной таблице перед тем, как сесть за стол.

Мы пожали друг другу руки. Я играл белыми, получив преимущество первого хода. Он повелся на уловку: принял королевский гамбит. Поле перед глазами расплывалось: я не спал около суток и только на пару часов смог задремать в самолете. В висках давило от усталости, а в глаза будто песка насыпали, и они слезились. Все время хотелось зевать.

Соперник записал свой ход. Он напал пешкой на моего коня, но я решил сделать рокировку, тем самым обезопасив короля. Глупо было терять такую фигуру в начале игры и менять коня на жалкую пешечку, но я уже допустил такую осечку.

Самодовольная улыбка аргентинца меня взбесила. Я взял пешку ферзем на f3 и перешел в резкую, острую атаку. Он тоже вывел ферзя, поставив на f6, а я объявил ему шах белопольным слоном, заставив сдвинуть короля с безопасного места на седьмую горизонталь.

Защищенной пешкой я опять напал на ферзя, желая прогнать его с моей половины поля. Глаза закрывались, но я жаждал стереть раздражающую меня ухмылку с загоревшего под аргентинским солнцем лица соперника. Внутри я чувствовал сворачивающуюся змеиным клубком агрессию и изо всех сил старался ее подавить.

«Его нужно выиграть, а не дать ему в морду», – подсказывал внутренний голос.

Я сознательно разменивал одну пешку за другой, беря центр под свой контроль. Тактически мои фигуры бежали впереди: я развил слона и ферзя, а аргентинец – только ферзя. Но он был почти без потерь, а мои белые пешки, слон и конь безжизненно стояли у шахматной доски.

Только на тринадцатом ходу он вывел коня, а на пятнадцатом я объявил шах ладьей. Аргентинец начал стучать каблуком ботинка по передней ножке стула, чуть покачиваясь на поскрипывающей мебели. Я сидел замерший и даже не дышал, и осознал это, только когда взял влажными напряженными пальцами своего белого ферзя и опять на шестнадцатом ходу объявил аргентинцу шах.

Я знал, что поставлю ему мат через ход, если он возьмет чернопольным слоном моего ферзя. Как только противник коснулся покатой макушки фигуры, я победоносно улыбнулся. А стоило фетровому дну слона соприкоснуться с клеткой f8, я мгновенно сходил слоном на с7. Мат.

Аргентинец наспех пожал мне руку. Арбитр зафиксировал мою победу, и я поднялся с кресла. Партия заняла около часа.

Вторая партия турнира была в тот же день, и ее я завершил за тридцать минут, разыграв атаку Маршалла и победив несчастного, вечно сморкающегося бразильца в тактике. Тот слишком увяз в миттельшпиле.

– Поздравляю! – воскликнула Ульяна, подбежав ко мне. – Можно тебя обнять?

– Можно, – отмахнулся я.

И она крепко стиснула меня в объятиях. Я неловко обхватил ее талию одной рукой в ответ, а другой скользнул по светлым коротким волосам.

– Александр Иваныч ждет нас в гостинице, – оповестила она, потянув меня за руку к выходу. – Он забрал все чемоданы. Как ты? Выглядишь усталым…

– Еще бы! Я не спал сутки, – хмыкнул я. – Сейчас завалюсь спать. Завтра партия только в одиннадцать утра.

– Вечером опять потренируемся…

– Может быть. Кажется, блестящий старт для турнира.

– Неплохо, – согласилась Ульяна, – но, когда ты в начале растерял фигуры, я немного напряглась.

До гостиницы мы решили прогуляться. Первую половину пути солнце припекало так, что на макушке можно было топить масло, а потом хлынул резкий тропический дождь. Мы оба вымокли, документы в рюкзаке тоже слегка отсырели, но от воды и такого прилива бодрости мне даже спать расхотелось.

Ульяна все время молчала, но я видел, как капли дождя скатывались по ее красивому, довольному лицу, которое она смешно подставляла ливню. Ресницы слиплись, а щеки разрумянились от жары. Сейчас она напоминала звезду из какого-нибудь попсового клипа на музыкальном канале.

– Где вас черти носят?! – встретил нас на пороге Александр Иваныч. – Поздравляю с победой!

Он хлопнул меня по плечу.

– Я спать.

– Вечером зайди в мой номер, разберем некоторые партии на завтра. Есть предложение сыграть защиту Грюнфельда.

– Не хочу ее играть, – отмахнулся я, поморщившись. – Может, дебют четырех коней?[34] Или дебют Понциани?[35] Последний, кстати, я разбирал перед вылетом. Может получиться неплохая атака. Она нечасто встречается.

– Защита Грюнфельда надежнее, – настаивал Александр Иваныч.

– Да не люблю я ее! – взорвался я. – Мне не нравится этот дебют! Может, кому-то он и подходит, но у меня совсем другая манера игры, это не моя динамика, не мои фигуры!

– А я твой тренер!

– Все устали! – вмешалась Ульяна, коснувшись моего плеча, но почти сразу отдернула руку. – Давайте отдохнем, а вечером разберемся с дебютами… Может, стоит дать Рудольфу шанс? Он же прекрасно отыграл сегодня, наверняка знает, что делает.

Александр Иваныч шумно выдохнул. Кожей чувствовалось его раздражение. Я не стал слушать ответ тренера и молча пошел к своему номеру, на прощание мельком, но благодарно улыбнувшись Ульяне.

* * *

В номере стояла жара, и проснулся я весь липкий на сбитой влажной простыне. Ни подушки, ни одеяла не было, и, только оглядевшись, я обнаружил, что они валяются на полу. Тяжелый сон больше напоминал удушливый морок. Обратив внимание на электронный будильник, стоящий на тумбочке, я с трудом осознал, что проспал четырнадцать часов.

Цифры показывали три пятьдесят утра, и только спустя несколько секунд я понял, что проснулся не просто так: на всю комнату разносилась трель телефонного звонка. Отец. Я резко сел на кровати, схватив вибрирующий гаджет, и принял вызов. Внутри все разом екнуло: и сердце опустилось, и до пяток волной прошла дрожь.

– Да, папа? Что случилось?

– Ты спишь? – удивился он.

– У нас четыре утра. Разница во времени, – напомнил я.

– Мне звонил Александр Иваныч, – рыкнул он в трубку. – Почему ты не исполняешь указания тренера?

Мое дыхание сбилось. Слова никак не подбирались, и поэтому я только крепче вцепился в телефон. Тошнота резко подступила к горлу, а виски прострелила острая боль, словно у меня за секунду рухнуло и тут же поднялось обратно артериальное давление.

– Я исполняю… Пап… Ну, он не понимает…

– Он-то не понимает? А кто за полтора года не выиграл ни одного турнира? Бездарно сливал все партии вничью?! – Он рявкнул в трубку так, что я отнял телефон от уха. – И будешь еще на тренера вякать, щенок? Чтобы делал то, что он тебе скажет! Сколько партий осталось?!

– Это была только одна тридцать вторая финала… – пробормотал я. – Много. Они все на выбывание.

– Не дай бог, Рудольф, тебе проиграть турнир, – предупредил он. – Иначе это будет твоей последней поездкой. Ты прекрасно сыграл, соберись, мать твою!

– Соберусь, – проблеял я. – Не кричи, хватит. Я выиграю.

– Надеюсь! – процедил папа. – Хватит меня разочаровывать. Я возлагаю на тебя слишком большие надежды и трачу кучу денег!

Он сбросил звонок первым, но я еще долго прижимал трубку к уху. Закрыв глаза, я ощутил, как к горлу внезапно подступила сильная неконтролируемая тошнота. Сорвавшись с места, я ринулся в ванную, и меня вырвало. Желудок долго скручивало, выворачивало, но я давно не ел, поэтому наружу выходили только вода и желчь. По лицу текли слезы. До партии в одиннадцать утра я больше не смог уснуть.

Шахматная доска расплывалась перед глазами, и ладья противника сливалась с его ферзем. За окном лил дождь. Проклятый аргентинский климат: осень в привычную нам весну и удушливая влажность мешали мне жить. Но с подводной лодки деваться было некуда: передо мной противник, нажимавший на кнопку шахматных часов после каждого сделанного хода.

Мы уже разыграли защиту Грюнфельда и подобрались к миттельшпилю.

Фигуры казались чужими: я прикасался к ним, но не чувствовал их. Сдвинув коня на c6, я нажал на таймер и закрыл глаза. На лбу выступила испарина от нервного напряжения, и пальцы сводило мелкой судорогой. Казалось, еще чуть-чуть, и у меня остановится сердце. Оппонент же сидел с таким каменным лицом, словно наша партия для него ничего не стоила.

Я себе не принадлежал больше: страх когтями сжал мне горло. Дышать становилось нечем.

Пока противник думал над своим ходом, я мельком огляделся. Вокруг толпа любопытных зрителей, затаивших дыхание в ожидании следующего хода. У меня больше не было той пресловутой фортуны, на которую я мог надеяться раньше: сейчас оставалось рассчитывать только на собственный разум. Но и тот затуманился от усталости.

Я понимал, что уже проиграл. Но все равно сражался.

Ход противника белым ферзем на g7 стал детонатором для начала молчаливой паники: мне захотелось все закончить сейчас. Он почти объявил мне гарде – напал на ферзя. Надо было собраться, но высчитывать удачные ходы я не мог. Фигуры отталкивали меня, словно я в чем-то перед ними провинился.

Я запечатал ход на листе.

– I want to postpone the game[36], – решительно сказал я, подняв взгляд на подошедшего судью.

Арбитр забрал листок с записанным ходом и на чистом английском объявил, что партия откладывается до завтрашнего дня. Мне хотелось поскорее выйти на воздух, поэтому я выскочил из турнирного зала в числе первых.

Я себя не чувствовал. Все тело было не моим: атмосфера поражения и страха будто заковала меня в кандалы. В зале словно играл кто-то другой, а не я. Мой мерзкий двойник, присутствие которого хотелось выжечь чистым пламенем. За мной наверняка ринулась команда, но говорить с ними мне не хотелось. Сначала воздух, потом все остальное.

Распахнув тяжелую металлическую дверь, я сделал шаг и тут же попал под дождь. Проклятый Буэнос-Айрес! Даже в Петербурге таких ливней почти нет.

– Рудольф, что происходит?

Меня за локоть схватил тренер. Александр Иваныч смотрел пронзительными серыми глазами. Добрейшей души человеком он был, и даже сейчас, несмотря на миллион неоправданных ожиданий, пытался меня не осуждать.

Но было поздно – я сам себе вынес приговор, когда смирился с грядущим поражением. Биться сил не было. И перерыв до завтра вряд ли вернул бы мне прежнюю форму.

– Цугцванг, – прошептал я, подняв лицо к небу. – Любой ход ведет к поражению.

Горизонт был пасмурным, под стать настроению. Холодные жесткие капли болезненно били по щекам, даря живительную прохладу. То ли в зале было слишком душно, то ли я просто перенервничал, и теперь меня бросало в жар.

– С ума сошел? Решающая партия, если ты ее сольешь, мы поедем домой в Петербург. И тогда не видать тебе ни турнира претендентов, ни звания гроссмейстера…

– Не вижу доски. Я не могу думать – фигуры плывут, – с отчаянием в голосе прошептал я. – Они все неживые.

Александр Иваныч вздохнул. Тренер выглядел посуровевшим и разочарованным. Я сам себя ненавидел за то, что происходило: важнейшая партия в моей жизни и дальнейшая карьера шахматиста летели на разбитой колеснице в пропасть.

– Соберись, тебе восемнадцать лет. Ты уже не маленький, чтобы носиться с тобой, как с тринадцатилетним подростком! Рудольф, мы все в тебя верим. Твой отец тоже.

Напоминание о папе вызвало волну душащей паники. Горло неприятно сдавило, и я нервно прокашлялся. Но тут же закивал: конечно, я ни на секунду не забывал о бдительном отцовском контроле.

– Выложусь на полную, – пообещал я.

И сам себе не поверил. В завтрашней партии я проиграл.