Весна 2020 года

Нева омывала небольшой пляж, расстилавшийся неподалеку от Петропавловской крепости. Это место было горячо любимо туристами, особенно летом, но, когда на дворе стоит конец марта, находилось не так уж много желающих ощутить пробирающий до костей промозглый ледяной ветер.

Я сидел прямо на холодном песке, закутавшись в пальто, но разувшись. Мои ступни касались воды, которая своим холодом колюче ласкала кожу. Прогноз погоды на телефоне показывал минус три, но мне не хотелось уходить, несмотря на клацающие от озноба зубы.

– Сдурел?! – раздался голос за моей спиной. – Нам в Аргентину лететь через неделю! Заболеешь!

– На хер Аргентину, – отозвался я, откинувшись на песок и прикрыв глаза.

Затылком я чувствовал песчинки, попадавшие мне на кожу головы, которые вечером придется вымывать из волос. Особо сильная волна намочила мне штаны по середину голени.

Александр Иваныч опустился рядом и придвинул ко мне мои же ботинки.

– Обувайся.

– Не хочу.

– Я сказал – обувайся!

– Не указывай мне! – рявкнул я, мельком покосившись на него.

Тренер раздраженно отпихнул ботинки, тоже чуть не угодившие в волны залива. Вот была бы умора – идти домой босиком.

– Твой отец нанял тебе тренера четырех гроссмейстеров… Это кубок мира, Рудольф, ты не можешь оплошать.

Я хрипло рассмеялся, но веселья в этом смехе не было. Только горечь, замершая на корне языка, а потом осевшая и в сердце. Глаза невольно заслезились от порывов ветра. Александр Иваныч всегда заводил одну и ту же шарманку: «Соберись, все от невнимательности, от нежелания владеть теорией, от самоуверенности». После каждого моего проигрыша он придумывал сто и одно оправдание, а потом выдавал их отцу, опасаясь за собственную шкуру.

– За полтора года ты не выиграл ни одного турнира, от шести международных отказался, больше половины партий свел вничью, а проигрыши твои считать я устал, – вздохнул Александр Иваныч. – Если ты не хочешь больше играть, так и скажи. Чего все мучаются?

– Ты-то особенно, под крылом у Всеволода Андреича, который башляет огромные деньжищи?

– Не хами.

– А ты перестань мне читать нотации! – взвился я, резко сев. – Помню я про Аргентину, и про отца помню, и про гроссмейстеров тоже! Хватит, достал!

Я вскочил, схватив ботинки, и прямо босиком по ледяному песку с проблесками снега направился к выходу с пляжа. Песок неприятно хрустел, а острые камешки впивались в ступни. За собой я услышал торопливые шаги: Александр Иваныч, видимо, не планировал сдаваться просто так. Я резко обернулся, чтобы приказать ему отстать от меня, но наткнулся на умоляющий взгляд.

– Пожалуйста, давай хотя бы потренируемся, – попросил он. – Разыграешь все что угодно. Твой отец меня со свету сживет.

– Он и меня сживет, – усмехнулся я, невольно разминая шею. – Куда уж, спрашивается, хуже.

– Неужели ты не хочешь ему доказать, что ты чего-то стоишь? Взять реванш! За все это время проигрышей… Ты же всегда мечтал стать гроссмейстером, потом – чемпионом мира. Ты просто сдулся.

– Называй вещи своими именами, Александр Иваныч, – хмыкнул я, скривив губы. – Стал ничтожеством.

– Станешь, если продолжишь в том же духе.

– Я все еще хочу играть в шахматы, – признался я.

Присев на высокий поребрик, я натянул на замерзшие ноги ботинки. Сразу стало теплее, но ощущение прилипшего песка никуда не исчезло. Хотелось лечь в горячую ванну, выкрутив кран с горячей водой на полную, залить полбутылки ароматной пены с запахом груши и лаванды, а потом уснуть от разморившего тело тепла.

Но пока вокруг только ветер, грозящий вот-вот превратиться в шквальный, все сильнее бьющие о берег волны и умоляющий Александр Иваныч.

– Я хочу играть в шахматы, – опять сказал я, – но у меня не получается: я больше не чувствую фигур. Они неживые. Не поддаются мне.

– Все гении немного того… – вздохнул Александр Иваныч. – Рудь, милый, они всегда были одинаковые, просто ты почему-то поменял свое отношение к ним. Когда ты последний раз играл с наслаждением? Раньше турниры доставляли тебе удовольствие, а теперь мы с отцом на аркане тебя туда тащим.

Отец преследовал меня на турнирах все полтора года: я с шестнадцати не выиграл ни одной партии, возненавидел турниры и заставлял себя садиться за доску. Папа желал лучшего – посещал все мои партии, даже не подозревая, что под его требовательным, жестким взглядом я не могу играть. Думая о том, что он прожигает глазами мою спину, я постоянно отвлекался от фигур. На партиях все время тошнило, но я продолжал играть, потому что нуждался в шахматах.

– Неправда! Я все еще люблю игру, – вздохнул я. – Но я не хочу проигрывать…

Проигрыш всегда синонимичен боли. От упущенной победы на прошлом международном турнире около месяца назад у меня только сошли синяки. Турнир в Аргентине – Кубок мира – был для меня недостижимой целью в четырнадцать, сказочными грезами в шестнадцать, мечтой в семнадцать, а теперь, в восемнадцать, через неделю самолет должен был унести меня в Буэнос-Айрес. На Кубок мира. Кубок, который я уже отчаялся взять.

– Надо потренироваться, – настаивал Александр Иваныч, – и тогда о проигрыше и речи не пойдет. Вспомни о своей мечте.

Мы замолчали. Я сосредоточенно смотрел на омывавшие берег волны, на мост вдалеке, а потом на посеревшее от тяжелых дождевых облаков небо. В чем-то Александр Иваныч был прав: после первого проигрыша я пытался барахтаться, первые полгода хотел выплыть, но остальное время сидел на дне. Пора было вынырнуть наружу и снова задышать.

Раздался звонок. Я не сразу понял, что играла мелодия на моем телефоне, но мог, даже не смотря на экран, узнать абонента. В последнее время мне никто больше и не звонил.

– Да, пап, – вздохнул я, смахнув пальцем по экрану в сторону.

– Ты где? – раздался ледяной голос отца. – Судя по навигации, шастаешь у Петропавловки.

– Вышел подышать воздухом ненадолго. Рядом со мной Александр Иваныч стоит, могу трубку дать, – пробормотал я, отвернувшись от тренера.

Дыхание у меня мгновенно стало тяжелым и неровным, будто я на скорость пробежал стометровку.

– Дай.

Дрожащей рукой я протянул Александру Иванычу телефон и одними губами шепнул: «Папа». Тот только подтвердил отцу, что находится рядом со мной. Благодарно улыбнувшись, я перехватил гаджет обратно.

– Иди на тренировку, и чтобы дома был не позже семи, – отрезал он. – Напоминаю, что у тебя Кубок мира на носу! Не знаю, что с тобой сделаю, если ты и его просрешь. Понял?

– Понял, – эхом отозвался я.

А дальше только короткие равнодушные гудки.

В шахматном доме все было по-обыкновенному. Раньше, когда я приходил сюда, испытывал восторг, а теперь все казалось унылым: старые кружевные занавески безжизненно болтались на окнах; стулья еле держались на пошатывающихся от времени ножках; несколько фигур с настенного шахматного поля потерялись. Александр Иваныч все обещал их найти, но доска по-прежнему пустовала без белого слона и трех черных пешек.

«Дети», – разводил он руками, виновато кривя лицо. Мне было жаль фигуры. А на детей наплевать.

– Давай подумаем, какой дебют ты будешь разыгрывать в Буэнос-Айресе, – кивнул Александр Иваныч, грузно усевшись за шахматный стол.

Я не садился. Достал сигареты – крепкий красный «Мальборо» – и вытянул одну. Поймав предупреждающий взгляд тренера, я подошел к окну и присел на подоконник.

– Ты курить тут собрался?

– Ты же курил, – пожал я плечами. – Хочу сыграть атаку Маршалла[29] или вариант Дракона[30] в сицилианской защите.

– Агрессивно, – вздохнул он. – А если будешь играть белыми?

Я затянулся и выдохнул в приоткрытую оконную щелку. Табачный дым все равно просочился в помещение, разливаясь по небольшому классу едким запахом. Фигуры стояли нетронутыми, и я окинул их небрежным взглядом. Подойдя, схватил белую пешку и легко переставил ее с е2 на е4. Табаком запахло сильнее. Я опять затянулся.

– Если за белых, то королевский гамбит с развитием в гамбит Муцио[31], – решил я.

Александр Иваныч вздохнул.

– Может… что-нибудь консервативное? Как смотришь на шотландский гамбит?[32]

– Ты сказал, что я буду играть то, что захочу. Я хочу гамбит Муцио.

– Пес с тобой, – махнул рукой Александр Иваныч. – Делай что хочешь. Только если проиграешь, нас обоих твой отец где-нибудь в лесочке-то и прикопает.

– Тебя. Меня он будет мучить подольше.

Я рассмеялся, а сигарета в моей руке уже дотлела до фильтра. Поэтому, затушив бычок прямо пальцами и почувствовав мгновенную опаляющую боль, я выкинул его в форточку. И полез за второй. В последнее время я не замечал, как скуривал по полторы пачки в день. Сигареты улетали одна за одной, вся одежда ими провоняла – и бежевое пальто, и серый шарф. Казалось, даже кожа впитала едкий запах и теперь не оттиралась ни мылом, ни антисептиками.

Зажав сигарету между зубами, я зажмурился и потер усталые глаза. Так сильно, что под веками замелькали красные пятна. Александр Иваныч выжидающе сидел за доской, взглядом прося, мол, может, разыграем? И я сдался. Присел за стол, вытащив сигарету изо рта и зажав ее между пальцами левой руки. Ей же и подвинул очередную пешку. Пепел небрежно осыпался на черно-белые клетки.

Мы разыграли классический королевский гамбит. Я сделал рокировку в короткую сторону, поменяв короля с ладьей и спрятав главную охраняемую фигуру на g1. Ладья оказалась на открытой вертикали, защищенная ферзем и готовая пуститься в бой при надобности. Все больше мне казалось, что Александр Иваныч играл бездарно: он зачем-то двинул вперед ладейную пешку, хотя крайняя диагональ ему ничего не дала бы, только лишила бы защиты как ладьи, так и коня. Он метался по доске с фигурами, будто не знал, как ходить.

В последний раз я сидел с ним за доской месяц назад. Мне уже тогда не нравилась игра с ним, а сейчас она становилась совсем бессмысленной. Конем на f6 я напал на ферзя. После такой бездарной потери самой тяжелой фигуры Александр Иваныч сдался.

– Ума не приложу! Почему на турнирах-то проигрываешь? У тебя блестящая тактика, ты даже без тренировок это поле видишь…

– Хер знает, – просто отозвался я. – А ты играешь все хуже и хуже.

– Это не я хуже играю, это ты совершенствуешься. Приятно знать, что ученики превосходят своих учителей.

– Давай без философской чуши. Мне пора.

В бумажном стаканчике, который стал для нас импровизированной пепельницей, валялись четыре окурка. Время перевалило за пять вечера. Дома я обещал быть не позже семи. И, несмотря на то что под окнами меня ждал новенький Range Rover и не пришлось бы тащиться на метро, я все равно мог встать в пробку на Лиговском. Близился час пик.

Дверь класса распахнулась, и я невольно отшатнулся: громкий щелчок дверной ручки резанул по ушам, и в мгновение все внутри обмерло. Буквально на секунду, потому что за порогом не было никого устрашающего – блондинка с меня ростом. Ее волосы, обстриженные под ровное каре, вились неаккуратными пляжными локонами, а карие глаза, распахнутые чуть шире, чем надо, смотрели будто в добром изумлении. Накрашенные персиковым блеском губы удивленно приоткрылись.

– Извините, Александр Иваныч, думала, вы один… – низким, совершенно неподходящим ее внешности голосом проговорила девушка. – Рудольф, да?

Она подошла ко мне и протянула руку.

– Ульяна. Приятно познакомиться.

Я пожал ее теплую ладонь, кивнув. Александр Иваныч прокашлялся и отошел к столу.

– Это наш новый тренер у детской группы. Она будет сопровождать нас в Буэнос-Айрес. Гроссмейстер среди женщин.

– Понятно, – суховато отозвался я.

– Сыграем? – предложила Ульяна, начав расставлять фигуры по шахматной доске.

– Мне некогда. Не хочу.

– Неужели боишься? – прищурилась она.

Я аж скрипнул зубами, а пальцы сами собой сжались в подобие кулака. Ульяна примирительно улыбнулась, я и слова сказать не успел.

– Злой, как цербер. Расслабься, тебе еще на Кубке мира побеждать.

– Сыграем, – бросил я, усевшись обратно за доску.

Все было по предыдущему ритуалу: я придвинул к себе бумажный стаканчик и закурил. Александр Иваныч даже достал с полки запылившиеся шахматные часы. Ульяна взяла в руки две пешки разного цвета. Жеребьевка. Я усмехнулся, когда она перемешала пешки за спиной и вытянула вперед два кулачка. Ткнув пальцем в левый, я увидел на раскрытой ладони белую пешку. И пошел на Ульяну северным гамбитом[33]. Я разменял несколько пешек, принеся их в жертву во имя быстрого развития фигур. Основная угроза была для ее королевского фланга, ведь там западню устроили мои слоны. В партии с Ульяной я опять почувствовал азарт: тот, которого не было полтора года.

– Неплохо, неплохо… – бормотал себе под нос Александр Иваныч.

Сигарета тлела в руке. Я забывал затягиваться, и длинные столбики пепла падали прямо на стол. Но пару раз я все-таки втянул в легкие никотин, пока Ульяна думала, а я получил возможность блаженно откинуться на спинку стула.

На десятом ходу я выдвинул ферзя на h4. С виду мои ходы могли показаться хаотичными, но я того и добивался – сплошного беспорядка на доске. На лбу Ульянки залегла вдумчивая морщинка, когда она передвигала белопольного слона на е7.

– Мат! – воскликнул я и радостно, по-детски, хлопнул в ладоши.

Мат я давненько никому, кроме Александра Иваныча, не ставил, поэтому и не смог сдержать ликующей улыбки. Ульяна не выглядела расстроенной, наоборот, она с радостью протянула мне руку над доской, и я с гордостью пожал ее ладонь.

– Спасибо за игру, цербер. Увидимся на посадке в Буэнос-Айрес, – улыбнулась она и, поднявшись, упорхнула прочь.

Взглянув на экран телефона, я понял, что везде опоздал. Цифры показывали половину седьмого, а добраться до дома за полчаса я бы точно не успел. Но мат, поставленный Ульяне, грел сердце. Турнир в Буэнос-Айресе теперь меня не пугал. Мне опять захотелось победить.

* * *

Цербер. Прозвище, застрявшее у меня в голове. Я думал о нем, пока стоял у шлагбаума на въезде в коттеджный поселок, а потом – пока ворота открывались. Раньше я был только щенком, а теперь вырос до цербера.

– Ты опоздал, – разнесся эхом по всей прихожей голос отца.

– Я знаю, мы были в шахматном доме, Александр Иваныч показывал новую версию королевского гамбита, – пожал плечами я, скидывая ботинки.

Внутри все тут же скрутило, стоило отцу выйти из гостиной в коридор. Он вальяжно стоял, прислонившись к косяку. Я устало скинул ботинки на коврике у двери, и с босых ног осыпались остатки сухого песка. Носки валялись где-то в машине: я не потрудился их найти.

– Опять врешь. – Он кивнул на мои ноги. – Песок в шахматном доме нашел? Где был, паршивец?

– Я по телефону тебе говорил… Мы выходили прогуляться… Ты же сам с Александром Иванычем разговаривал! – с надрывом воскликнул я, видя, как он приближается.

Отец был зол. В последнее время – все чаще, а я постоянно давал поводы: ни одной выигранной партии за полтора года, около миллиона потраченных на турниры денег – сплошное разочарование. В прошлом году я еле окончил школу: отцу пришлось оплатить еще и мое дальнейшее обучение, потому что экзамены я сдал из рук вон плохо.

– Не дави на меня, – прошептал я.

– Чего? – прошипел он, приблизившись и цепко взяв меня пальцами за подбородок. – Я на тебя давлю? Ты знаешь, сколько я денег вбухал в твой Буэнос-Айрес? Знаешь, сколько стоили билеты? Сколько стоит одна твоя тренировка?

Я отрицательно качнул головой, даже не пытаясь вырваться из его захвата.

– Может, знаешь, сколько я заплатил за твое участие? – продолжал отец. – Или знаешь, сколько стоило собрать команду, которая поедет с тобой?

И этого я тоже не знал, поэтому затравленно шмыгнул носом. Отец вынудил меня посмотреть ему в глаза, больно стиснув мои щеки пальцами. И я уставился на него, чувствуя, как глаза становятся влажными.

Он наотмашь шлепнул меня по щеке. Не больно, скорее, унизительно, но во рту все равно появился металлический привкус.

– Не обосрись в Аргентине, иначе это точно станет твоим последним турниром.

Я слабо кивнул. И снова цербер стал щенком.