На обратном пути у рюкзака порвалась лямка, а в Пулково потерялся мой багаж. Каждая мелочь в этом мире словно намекала на то, чтобы я не возвращался домой, да и самому мне не хотелось ехать. Никто меня даже не встретил.

«Жду дома. Дед не уехал», – написал отец эсэмэску еще утром, но дошла она до меня, только когда самолет приземлился в Пулково и я выключил авиарежим.

Новость ударила по голове тяжким титановым молотом. Домой захотелось еще меньше. Коля, заглянув мне через плечо и прочитав послание, сочувственно выдохнул прямо мне в затылок. Захотелось его ударить.

– Ну, не вешай нос, – вздохнул он. – Мы обязательно куда-нибудь съездим опять.

– Когда-нибудь обязательно, – невесело ответил я.

Пришлось вызывать такси. Приложением я пользовался редко: обычно меня возил водитель отца. Оказалось, найти нужную машину на парковке аэропорта среди остальных похожих – задачка со звездочкой, и у меня ушло минут десять только на то, чтобы увидеть нужный автомобильный номер. Кинув порванный рюкзак в багажник и в последний раз махнув Коле на прощание, я уселся на заднее сиденье и закрыл глаза.

Сон не шел, как бы мне ни хотелось в него провалиться. Я чувствовал каждую ямку, в которую попадали колеса недорогого седана. Начинало укачивать, и я привалился виском к прохладному стеклу. Радовало, что после удушающей жары наступила приятная, обволакивающая прохлада. На небе собирались тучи.

Таксист попался не из болтливых и вел машину достаточно плавно. Мимо пролетал город: торговые центры; жители, сновавшие по улицам; а когда мы выехали к коттеджному поселку, то и пролески, и поля проносились мимо. Я смотрел на них вскользь, сквозь пелену. Казалось, что все это не со мной. Это нереально. Я все еще во Франции, лежу на балконе и смотрю в багровеющее небо, а не приближаюсь к собственному дому.

Охрана машину не пропустила. Мне пришлось выйти, достать из багажника рюкзак и двинуть пешком к пропускному пункту.

– О, Рудольф, это вы… – нахмурился охранник. – Всеволод Андреевич не велел пускать чужих.

– Пошел ты, – отмахнулся я, закинув рюкзак за целую лямку на плечо. – Теперь до дверей тащиться.

В гостиной было тихо. Даже Ира не встречала меня радостными объятиями, хотя я так надеялся ощутить ее тепло. Единственный звук, который доносился до моих ушей, – стук трости по холодному мрамору лестницы.

– О, внучок, – окликнул меня дед, спускаясь со второго этажа.

За мной с грохотом захлопнулась входная дверь, а показалось, что закрылся капкан.

– Привет, – суховато отозвался я. – Где папа?

– Наверху. Отдыхает.

– Понедельник, – напомнил я. – Он работает семь дней в неделю обычно. С чего бы ему брать выходной?

Дед не ответил, но мне уже этого не требовалось. Я услышал цоканье когтей по полу. Ко мне несся Рэй. Раскинув объятия, я тоже побежал к собаке, и пес, прыгнув на меня, повалил на пол. Со щенячьего возраста он так вырос: стал огромным стройным доберманом! Пес радостно тявкнул, и я обнял его за мощную шею, целуя в мокрый нос. Рэй облизывал мне лицо.

– Мой хороший, как я по тебе соскучился… – бормотал я, прижимая к себе пса. – Сейчас переоденусь, и пойдем гулять.

Рэй тявкнул опять. Только теперь, после всей этой возни, я заметил, что на полу образовалась большая желтая лужа. Рэй, несмотря на свой внушительный внешний вид, все еще был щенком, и конфузы от радости или беспокойства у него случались.

– Сейчас уберем. Не страшно.

– Паршивец! Вот псина! – воскликнул дед.

Перед глазами промелькнула дедовская трость, которой он замахнулся на Рэя. Дальше – туман и боль, прошившая меня до самого позвоночника. Только после удара я осознал, что кинулся вперед, загораживая собой собаку. Рэй заскулил. У меня из глаз брызнули слезы от боли и обиды.

– Отойди!

– Не бей собаку! – всхлипнув, воскликнул я. – Он от радости описался!

– Псина должна знать свое место!

– Я уберу за ним, он случайно, не смей его трогать!

Я размазал по лицу злые слезы. Рэй все еще поскуливал, переходя на легкое порыкивание.

– Отойди, сказал! – приказал дед, снова замахиваясь тростью.

Зажмурившись, я сильнее вцепился в Рэя. Дед наверняка думал, что я отойду в последний момент, но я только сжался на месте, когда трость второй раз опустилась на мою спину. Из меня вырвался не то придушенный писк, не то визг, смешанный со всхлипом. Набалдашник больно попал по кости.

Но Рэя я не выпустил, не отошел от него, продолжая закрывать собой. Дед замахнулся опять, но удара не последовало. Из глаз у меня лились слезы и боли, и обиды, на спине наверняка останутся две огромные гематомы. Добро пожаловать домой, черт возьми.

– Прекрати бить моего ребенка, – раздался ледяной голос отца.

– Собака нассала посреди коридора! Я показываю псине ее место!

– Ты ударил Рудольфа, а не собаку! Старый дурак, совсем из ума выжил?! Выметайся из моего дома прямо сейчас!

Приоткрыв глаза, я увидел отца, возвышавшегося над дедом и крепко сжимавшего его трость в руке. На губе у папы алела свежая ссадина – ей было не больше двух дней.

– Да кем бы ты был…

– Если бы не ты? – догадался отец. – Нормальным, черт возьми, человеком! Убирайся! Зачем ты только опять появился в моей жизни?!

Я замер от ужаса, сжимая в пальцах собачью шерсть. Рэй уткнулся носом мне в шею, и я почувствовал его холодную влажность. По коже побежали мурашки, спина заныла от ударов. Спрятав взгляд, я посмотрел на пол, на черные когти Рэя, на швы между плитками, но не посмел посмотреть на свою семью.

Дед ушел собирать вещи. Мы остались с отцом наедине. Я поднялся на ноги и потянулся ладонью к нему, желая то ли заручиться поддержкой, то ли получить немного ласки. Он шлепнул меня по руке, и я униженно спрятал ее за спину.

– Уйди отсюда, ну хоть ты, просто уйди, – как-то устало попросил он. – Нужна тебе эта псина была.

– Он мой друг, – шепнул я. – Я никому не дам его ударить.

Ногу прострелила боль, идущая, скорее всего, от ушибленной спины. Я похромал на второй этаж, Рэй посеменил за мной. Пальцами я держался за перила, боясь поскользнуться и неловко упасть. Ноги меня держали плохо. По зареванному красному лицу все еще струились слезы, хотя я злобно вытирал их рукавом.

Дед молча прошел мимо. Он посмотрел на меня так, как смотрят на личинку жука-навозника, – с таким же праведным, тошнотворным отвращением.

– Пока, – еле слышно шепнул я.

Он не ответил. Спрятавшись в комнате и переодевшись, я хотел забыться за шахматной доской. Вот только фигуры не отзывались, а слезы продолжали капать на мраморные черно-белые квадратики.

* * *

Даже сидя к отцу затылком, я чувствовал, как его взгляд беспощадно прожигает мою спину, сверля ее между лопатками. Я поежился, желая избавиться от ощущения назойливого присутствия папы в шахматном зале, но теперь он постоянно сопровождал меня на турниры. Мои пальцы подрагивали, когда я тянулся за очередной фигурой.

На мгновение я одернул руку, сжав ее в кулак. Противник посмотрел на меня удивленно, но я отвел глаза, уставившись на деревянную столешницу, на которой стояла шахматная доска.

Часы отсчитывали время, но я не понимал, как ходить. По невнимательности я уже допустил, чтобы черный конь соперника встал на ключевое поле с2, тем самым напав и на ладью, и на короля. Такой промах недопустим для международного мастера, коим я и являлся, и оттого становилось стыдно.

В мозгах все путалось: пешки сливались со слонами, и я по очередной досадной ошибке потерял ладью. На лбу выступила испарина.

– Вы в порядке? – еле слышно спросил меня противник.

Я посмотрел на него так, будто бы впервые видел. Лунообразное лицо и близко посаженные большие голубые глаза делали его похожим на пластикового младенца из магазина игрушек, но энергетика от него шла теплая. На миг мне показалось, что он и в правду взволнован моим состоянием.

– Да, – суховато обрубил я.

Тот поджал губы, но согласно кивнул. Часы неумолимо шли вперед. У моего соперника оставалось сорок минут на свои ходы, а у меня – всего пятнадцать. Дрожь никак не унималась, и капли холодного пота скользили по спине. Я обернулся, чтобы посмотреть на сухое бледное лицо отца. Каждая морщина в нем, сведенные к переносице брови выдавали недовольство. А недовольство у него быстро перерастало в гнев.

Рядом с ним стоял Александр Иваныч, то и дело потиравший порозовевшие щеки. В помещении было душновато, но организаторы не торопились открывать окна. Большинство столов рядом с нашим уже освободились. Кто-то ушел, а кто-то толпился в турнирном зале, пялясь на чужие игры. Возле нас почти никого не было: в другом конце зала играли куда увлекательнее.

Сначала мне захотелось отложить партию, но потом я увидел лазейку. Если сходить белопольным слоном на 45, то можно было напасть на ферзя и ладью. Оставалось надеяться только на невнимательность противника, иначе он может напасть на моего слона, и тогда все.

– У вас десять минут осталось, – напомнил луноликий, сцепив пухлые пальцы в замок.

Я мельком взглянул на шахматные часы и потянулся за водой. Даже девять с половиной. Пластиковая бутылка скрипнула в руках, пробка поддалась ослабевшим пальцам с трудом. Во рту пересохло так, что постоянно хотелось кашлять, и я с трудом подавлял эти позывы.

– Спасибо, вижу, – хрипло сказал я, сделав несколько глотков.

От воды, которая должна была помочь мне собраться, затошнило. Я поставил-таки белопольного слона на d5 и тут же закрыл глаза. Соперник не задумался над ходом ни на минуту. Фетровое дно его фигуры ударилось о шахматную доску, щелкнули часы, и только тогда я рискнул поглядеть на поле опять.

– Баста, – прошептал я. – Сдаюсь. Спасибо за игру.

Я пожал его пухлую ладонь и поднялся так резко, что стул чуть не упал, противно скрипнув ножками по кафельному полу. Соперник с видимым удовольствием обвел свое имя как победителя на бланке и отдал его организаторам турнира. Я мельком посмотрел на его рейтинг. Две тысячи сто тридцать пять против моих двух тысяч четырехсот тридцати.

«Позорище», – подумал я про себя, шмыгнув носом.

Отец с тренером ждали у выхода. Александр Иваныч теребил в пальцах связку ключей. Руки папы были сжаты в кулаки так, что побелели костяшки. Он смотрел на меня, не мигая, и взгляд его вспарывал мне внутренности.

Я заранее знал, что ждет меня после возвращения домой, и невеселая улыбка словно сама по себе расцвела на губах.