Время шло.

Несмотря на слабость и боли в ногах, художник понемногу начинал ощущать в себе новую, молодую силу. Это было странно, непривычно, даже болезненно, но чудесно. К тому же у него теперь была возможность творить, хотя и ограниченная его весьма относительными физическими и финансовыми возможностями.

У него не было денег – откуда бы они взялись? Но вдруг его навестил искусствовед Томас Мессер и предложил купить его акварели. На вопрос о цели сделки ответил уклончиво. Во всяком случае, художник мог только догадываться, что картины тот постарается перепродать.

Работы были проданы все, кроме одной, первой. Первую он подарил Линде. Искусствовед выглядел довольным.

Вставать на ноги Кандинский по-прежнему не мог – ступни отказывались держать слабое тело. Ему принесли костыли, и он понемногу осваивал передвижение по госпитальным коридорам.

Вдруг возникало ощущение тихого, сдерживаемого восторга оттого, что он теперь не немощный старик на пороге окончания жизни. Он был молод, хотя пока еще слаб физически, но эта слабость день за днем уступала бодрости и жажде движения – ощущениям, давно забытым. И даже если все эти чувства были лишь следствием сумасшествия, как он все-таки иногда начинал думать, они не переставали приносить нежданную радость, познать которую заново ему довелось так внезапно.

Во снах он снова и снова был то хулиганистым шустрым мальчишкой, не желавшим подчиняться правилам взрослой жизни, то матросом торгового судна, влюбленным в качку, в мокрый соленый морской ветер, то молодым солдатом с неизменной рацией за спиной, старательно переводившим английские слова на странный язык, которого Кандинский никогда не слышал. Но его призрачный солдат управлялся с этим загадочным языком легко и свободно.

А иногда в сны приходили боль и отчаяние, колючей проволокой впивавшиеся в измученную душу. Отрывистая немецкая речь звучала во снах, но это была совсем не та речь, которую Кандинский слышал в любимом Мюнхене, тихом уютном Мурнау, Дессау или Веймаре. Это были злобно-жесткие команды тех, кто его ненавидел и жаждал его смерти. Да нет, не смерти – мучений. За что? За то, что он помнил материнский язык. За то, что никто из них, ненавидевших, этого языка не знал. За то, что на вопросы он отвечал: «Не помню. Не знаю. Забыл», даже когда за эти ответы на него обрушивались все новые истязания, ужасающие, дикие, невыносимые… И ожидание этой боли во сне было еще мучительней, чем сама боль. Проснувшись, он все помнил эту боль и сравнивал ее с той, которую испытал, умирая в городке под Парижем.

Воспоминания спутывались, как разноцветные нитки в неумелых вольных руках ребенка.

Он брал в руки кисти и краски. И рисовал свою боль.

Он иногда стонал, кусал губы и падал лицом в подушку, чтобы его слез не видела Линда.

А она легко соглашалась подменить Марианну или других медсестер, несмотря на усталость. Она заплатила соседке, чтобы та кормила ее пса и гуляла с ним. Оправдывалась тем, что хочет заработать денег на поездку в Европу. Но подруги в госпитале догадывались: это из-за него, русского художника, бывшего «овоща».

Нынче ему приснился друг из его настоящей жизни. Из прошлой жизни Василия Кандинского. Аристарх. Худенький веснушчатый мальчик с боевым духом воина, отчаянный предводитель одесских сорванцов. Он, будто бы проходя мимо, остановился, взглянул в глаза и произнес: «Здравствуй, Аечето! Ты теперь навахо. Ты молод, силен и смел. Будь счастливым. И не забывай своего вождя Асахатуа». Поправил на голове индейский убор из перьев и пошел своей дорогой, удаляясь, исчезая вдали.

Если вновь накатывала волна отчаяния, он вспоминал этот сон… Вождь Асахатуа завещал ему быть счастливым, смелым и сильным.

Однажды вечером, когда он брел по коридору на своих неуклюжих костылях, его окликнули по-русски. За спиной стоял сгорбленный седой мужчина в больничной пижаме.

Они поздоровались и присели на диванчик у окна. Собеседник представился: майор Назаренко Алексей Иванович, преподаватель немецкого и английского языков Киевского университета. На фронте был переводчиком при штабе. В плен попал, будучи тяжело раненым. Его должны были расстрелять, но приняли за поляка, потому он жив.

– Я случайно узнал, что вы русский. Наверное, не русский, а просто советский?

– Э-э… В каком смысле?

– Говорите вы без акцента. Но вас выдает внешность. Вы, может быть, таджик? Туркмен? Я бывал в Ашхабаде…

Кандинский только теперь понял, что он имеет в виду.

– Да нет… Я русский… – сказал он неуверенно.

Ему вдруг захотелось рассказать, кто он и почему его внешность такова. Но он понимал, что обычный человек, пусть даже старый и мудрый, вряд ли сможет поверить в эту странную историю, в которую он и сам до конца не верит…

– Сколько вам лет? – спросил его старик.

Кандинский хорошо помнил первый разговор с врачами о его возрасте, но почему-то растерялся от этого простого вопроса. Он заметил за собой манеру моргать, теряясь или сосредотачиваясь. Раньше у него такой привычки не было. Наконец он произнес:

– Я долго был в коме… э-э-э… не все помню…

– Понимаю… – вздохнул собеседник, – у меня тоже была тяжелая контузия.

– А вы помните? Свой возраст? – Василию казалось, что такой старый человек вряд ли может служить в армии, даже учитывая военное время.

– Да, помню. Сорок восемь мне. Знаю, что плохо выгляжу. Концлагерь, пытки… Меня дважды расстреливали… Но вот… Выжил… Даже почти поправился. Скоро меня выпишут. А дальше? Не знаю. На родину? – Он помолчал, тяжело вздыхая. – Что меня там ждет? НКВД? Лагерь? – Боль звучала в голосе старика, оказавшегося вовсе не стариком. – У меня в Киеве осталась дочь. В начале войны я даже получал от нее письма. Жива ли? Не знаю.

Это было очередное потрясение. «И я испытал это?! И я был там?! Меня ведь тоже пытали… То есть не меня, а этого парня, чье тело я нечаянно надел, как пальто с чужого плеча…»

– А вы? – Майор обратил на него взгляд из-под нависших седых бровей. – Вы вернетесь домой? Просто хочу предупредить вас: в Союзе не просто не доверяют побывавшим в плену… То есть настолько не доверяют, что, оказавшись там, вы можете подвергнуться серьезным испытаниям… Нет, я не отговариваю вас… Но все же нужно очень тщательно все продумать…

Вернувшись в палату, он застал там Линду, поливавшую цветы на подоконнике.

– Линда, вы не могли бы рассказать мне… обо мне? Что вы обо мне знаете? Вы называете меня Дэвидом. Поверьте, это имя мне чужое…

– Ваш формуляр изъяли люди из Центра стратегических разработок… Но я успела прочесть его раньше.

Они проговорили допоздна.

Истинный хозяин его тела был индейцем, военным радистом-шифровальщиком. Он попал в плен и подвергся жестоким пыткам в концлагере Дахау.

– О боже! Какой же я индеец?! Я об индейцах почти ничего и не знаю… Нет, я читал, конечно, в детстве… Фенимора Купера читал. Еще каких-то авторов… Мы играли в индейцев… С друзьями делали себе луки из гибких веток… Втыкали в волосы гусиные перья… В детстве чего только не нафантазируешь!

Линда внимательно слушала речь на неуверенном английском и осторожно поглаживала его руку…

Она была первой, кому он захотел рассказать о своей жизни и смерти. Когда не находил подходящих английских слов, она подсказывала ему. Верила и не верила. Понимала, что рассказанное не ложь – зачем ему лгать? Да и как молодой солдат мог придумать такую странную историю, историю о русском человеке, и рассказать ее в таких подробностях? Индеец из Аризоны, скорее всего, он о русских вообще ничего не знал или почти ничего. Кроме рассказанного учителями, прочитанного в учебниках. Есть где-то далеко холодная большая страна, где живут какие-то странные люди… И уж совершенно точно, он не мог знать русский язык.

Она не знала, хорошо ли он говорит по-русски, но, во всяком случае, речь его была быстрой и уверенной. Но вот то, что по-английски он говорил с акцентом, допуская ошибки и неточности, слышала прекрасно.

С другой стороны… Того, что он рассказывает, ведь тоже не может быть!

Ее сердце билось учащенно. Она внимательно смотрела на него, приподняв брови, не зная, как реагировать на его рассказ.

Он задумчиво сказал:

– Что же мне теперь делать?.. Допустим, денег на поездку домой можно заработать – мои акварели, как я понимаю, продаются. Обещали привезти холсты и масло. Линда, мне позволят работать здесь?

– Думаю, в саду это никому не помешает. Персонал госпиталя очень хорошо относится к вам. Никто не станет препятствовать.

Он немного помолчал и продолжил:

– Может быть, следовало бы поехать домой… А домой – это куда? В Москву, где моей судьбой будет распоряжаться НКВД и где мне никто не поверит, ни один здравомыслящий человек? Да разве я сам поверил бы в такое, случись оно с кем-то другим! Во Францию, в Париж, в Нёйи-сюр-Сен? В надежде на то, что там моя жена? Может быть, она там, может быть, нет. Стану ее искать через друзей, через знакомых. Из тех, кто жив и кого удастся найти. Что я им скажу? Что я – их старый друг? И чем это все закончится? Но вот, допустим, я найду ее. Упаду перед ней на колени и скажу: «Ты не узнаешь меня, дорогая? Это же я, твой муж». Что она сделает? Чем ответит? Испугается, примет за сумасшедшего, вызовет полицию. Она ведь, надо полагать, похоронила мужа!.. Боже, боже, что мне делать! За что это мне?!

Он поднял голову, как в детстве, когда подкатывали слезы, стараясь, чтобы они не вылились из глаз, и сдерживая судорожные рыдания. Взволнованная Линда склонилась над ним, провела рукой по жестким черным волосам. Ее теплая слезинка упала ему на шею.