Дважды в неделю по вечерам ходячие пациенты госпиталя спускались в нижний этаж, чтобы в зале смотреть художественные фильмы, или хронику, или выступления артистов, чаще самодеятельных. Кандинский не ходил: ему трудно было преодолевать довольно крутую лестницу на костылях. Но сегодня он все же решился. Линда сказала ему:

– Привезли фильм «На западном фронте без перемен» по роману Эриха Марии Ремарка. Я слышала об этом фильме, и мне очень хочется его увидеть. Вы не обидитесь, если побудете сегодня вечером один?

Кандинский вспомнил, как однажды молодежная нацистская группировка дымовыми шашками изгнала зрителей из зала, когда они с Ниной, Паулем и Лили специально приехали в Мюнхен посмотреть картину по произведению великого Ремарка.

– Ну какая обида! – сказал он. – У меня столько работы! Но, дорогая Линда, я уже однажды хотел посмотреть этот фильм и не смог этого сделать. Это было время, когда фашизм только поднимал голову в Германии… Йозеф Геббельс тогда репетировал свои зверские акции. Досадно будет, если я и сегодня его не посмотрю. Как-нибудь спущусь в зал!

Линда обрадовалась:

– Мы спустимся заранее, чтобы никто случайно не толкнул вас на лестнице. Я помогу!

Майор Назаренко и Линда, с обеих сторон поддерживая его, помогли спуститься. В зале пока было пусто. В углу сцены стояло старенькое пианино, с виду довольно обшарпанное. Он захотел подойти к нему. Преодолел несколько ступенек, подошел и поднял крышку. Оказалось, что звук вполне приличный – видимо, недавно настраивали.

– Вы умеете? – удивленно спросила Линда.

Назаренко весело сказал:

– А я собачий вальс играю!

Кандинский сел за пианино и с невыразимым наслаждением легко ударил по клавишам. Зазвучал ноктюрн любимого Шопена. Линда стояла, замерев, прижав руки к груди. Молодые пациенты и врачи госпиталя понемногу входили в зал, подходили к сцене. Через несколько минут пианист был окружен плотным кольцом слушателей.

Медицинская сестра из другого отделения подошла сзади к Линде, шепнула ей на ухо:

– Вот это да! А мы-то, дурочки, все спрашивали друг друга, что ты нашла в этом парне… А он вот какой!

Нынче ему приснился американский генерал, который отчего-то называл его спасителем Америки. Высокий, седой, чуть полноватый мужчина с военной выправкой и строгими глазами.

– Дэвид, – обращался он к нему, и взгляд из-под сдвинутых бровей был пронзителен, – друг мой, мальчик мой! Прошу тебя понять, насколько важно это для страны. Для мира. Для целого мира. Ваши вожди говорят: «Никто не может быть бóльшим патриотом Америки, чем ее коренные жители». Коренные жители – индейцы навахо. Помнишь, когда-то ты подарил моей дочери кораблик. Он и сейчас стоит на почетном месте в ее комнате. Если у нее будут дети, она обязательно расскажет им о тебе. Но чтобы она жила и была счастлива, чтобы были счастливы другие матери, чтобы родились новые поколения американцев, мы должны победить. Я рассчитываю на тебя и твоих соплеменников. Вы нужны Америке как никто. Каждый из вас может стоить целой дивизии! Я не шучу! Навахо с самой лучшей стороны показали себя в войне с Японией. Тебе выпало бороться с Германией. Это могучая и сильная страна, во главе которой страшное кровавое чудовище! Но если ты возьмешься за дело, мы победим, Дэвид!

Раньше, когда он еще был русским, проснувшись поутру, он моментально забывал свои сны. Что ему снилось? Родной дом, одесские дворы и улицы, море… Суетная Москва или милый тихий Мурнау с его цветами вдоль улиц и кошками у калиток, Баухаус с шумными студенческими вечеринками и гудящими над домом «юнкерсами»… А то вдруг совсем незнакомые пейзажи, густые заснеженные леса, костры, дороги… Но все это было смутным, коротким, мимолетным и призрачным. Теперь же сновидения были последовательными, яркими, долгими и словно бы отпечатывались в душе. Он помнил их и переживал снова и снова. Он уже точно знал, что ему снятся события жизни индейского парня, в чье молодое тело так неожиданно угодила его душа.

Теперь, размышляя о том, чем мог быть полезен воюющей Америке этот мальчишка, внезапно вспомнились слова Линды: он был радистом-шифровальщиком. Вот оно что! Американцы пользовались языком навахо как кодом! Вот о чем говорил генерал!

Вечером он впервые проковылял на костылях в госпитальный сад и занял скамью, укрытую кружевной тенью самой первой, нерешительной и робкой весенней листвы. Хорошо дышалось. Он радостно чувствовал, что начинает выздоравливать. Молодой организм яростно боролся с последствиями концлагерных ужасов, голода, пыток и вызванных ими недугов. Он даже мог уже сделать несколько шагов без костылей, опираясь только на трость, благодаря ортопедическим скобкам, поставленным доктором Гамински, который всегда старательно говорил с ним по-русски, но не лучше, чем сам художник по-английски. Это было забавно и мило. Хотя тело Кандинского было молодо, душа его прожила долгую жизнь. Потому он невольно относился к молодому доктору как взрослый человек к юному и неопытному.

Доктор расспрашивал о самочувствии и ощущениях в ногах, а между делом и о планах после выписки из госпиталя. На этот вопрос прямого ответа он не получил. Будущее было туманно…

В Россию он не вернулся бы даже в собственном старческом обличии, в котором мог бы уехать во Францию и разыскать Нину. Она была бы счастлива встретить Василия Кандинского таким, каким знала и помнила его. Однако теперь об этом нечего и думать. Он больше не Василий Кандинский. Он молодой индеец и художник, который подписывает свои картины почему-то русской фамилией.

Его место здесь, в Америке. Снимет дом, будет работать. Он вспомнил забавную поговорку дедушки Сильвестра, много раз слышанную в детстве: «Господь что-нибудь придумает».

Что ему оставалось, кроме как положиться на Господа, так неожиданно и странно распорядившегося его жизнью…

«Значит, я нужен Ему здесь, на земле». – Решив так, он почувствовал облегчение, будто свалился с души тяжелый груз, как в давние времена после исповеди и причастия…

Он помнил, как долго стоял перед «Святой Троицей» Андрея Рублева размышляя о процессе написания иконы автором, от момента начала строгого и жесткого поста в ожидании благословения Божия, от момента смешивания желтковой темперы до последнего штриха картины, до последней благодарной молитвы Создателю. И потом еще долго был под впечатлением этого размышления.

А ведь он, хотя всю жизнь был верующим православным христианином, никогда не считал себя ни мистически настроенным, ни даже особо набожным. В юности, посещая церкви и храмы, воспринимал религиозные таинства, обряды и атрибуты, церковные песнопения, молитвы скорее как вид искусства. Он очень любил иконописные творения, порой разглядывал их подолгу, не отрываясь, но крестное знамение клал, скорее, по привычке, машинально. В детстве знал наизусть много молитв, и никогда для него не было ни страданием, ни тяжелым бременем соблюдение постов. По воскресеньям с родителями, с теткой, с кузиной Анной, с дедушкой посещал храм, как положено, исповедовался и причащался. Любимыми праздниками были Рождество и Пасха. Иногда казалось, что сердце его умеет предчувствовать беду. Но никогда вера не занимала в его жизни главного места.

Все чаще и чаще он ловил себя на мысли, что понемногу начал ощущать себя тем, в чье тело проникла его душа. Просыпаясь, уже не искал очки и не удивлялся тому, что не было ни дрожи в руках, ни скованности в спине, ни боли в сердце. А если он и ощущал боль, она преодолевалась молодой силой и бодростью.

Однажды во сне он увидел мать. Не ту московскую одесскую красавицу, которая так внезапно уехала, едва он подрос, оставив его на отца и тетушку, а совсем другую женщину – маленькую, смуглую, с длинными черными косами и быстрой легкой походкой. Большим острым ножом она ловко нарезала тонкими ломтями жареное мясо и ставила перед ним тарелку. Во сне он ощущал вкусный запах. Во сне он благодарил:

– Спасибо, мама.

Она отвечала:

– На здоровье. Поторопись, тебе пора в школу.

Просыпаясь, он еще долго лежал с закрытыми глазами, не желая выпустить из головы этот сон. Потому что чувствовал: где-то глубоко-глубоко, на самом дне души лежит тонкая, но прочная нить, связывающая его с этой женщиной. Не может быть иначе, ведь она его мать…

Ни в разговорах с докторами, ни с майором Назаренко, с которым крепко сдружился, он не упоминал об этих странностях. Единственным человеком, с которым хотелось поделиться, была Линда. Она переживала за него так искренне и так старалась облегчить его существование!

И вот однажды, присев рядом с ним на скамью под зелеными ветвями акации, Линда спросила, решил ли он, что будет делать после выписки из госпиталя. Он ответил, что будущее его неизвестно, но пока он останется в Америке. И услышал взволнованное:

– Дорогой господин художник! Я живу здесь неподалеку. У меня хороший дом с садом, доставшийся от родителей. У меня есть веселый пес Рэми и много цветов… Может быть, вам будет удобно временно остановиться у меня? – Она говорила торопливо, слегка заикаясь, и щеки ее розовели от волнения. Замолчала, всматриваясь в его лицо. Потом прошептала, опуская ресницы: – Пожалуйста… Пожалуйста, не думайте ничего плохого…

Кандинский почувствовал, как сильно стучит его молодое сердце, как захватывает дух, как жар бросается в лицо. Неожиданно для себя он порывисто обнял девушку и упал лицом в ароматные каштановые волны волос…

Большие люди из Центра стратегических разработок, как называла их Линда, посещали его еще несколько раз, интересуясь подробностями его жизни, воспоминаниями. И снами. Но ответы художника были такими мучительно неопределенными и путаными, что вызывали только недоумение.

Однажды гости рассказали о лагере Дахау ужасные подробности. Он почувствовал сильнейшее волнение, такое, что доктор настоял на прекращении беседы и велел Линде принести успокаивающую микстуру.

Искусствовед, начавший, по-видимому, хорошо зарабатывать на его акварелях, снабдил художника холстами, масляными красками, палитрой и кистями. Теперь в госпитальном саду под полупрозрачной сенью высоких крон он мог писать по-настоящему, тщательно обдумывая результат, сосредотачиваясь на эскизах.

Нынче он был очень обеспокоен пасмурной погодой, ожидая приступа головной боли. У него и раньше перед дождем самочувствие бывало неважным, и теперь дождь вызывал ухудшение состояния. Особенно чувствовалась боль в ступнях. А голова порой болела так, что темнело в глазах. Последствие контузии, как объяснил доктор. И только работа заставляла на время забыть о болезни. Стоило взять в руки кисти, и боль отходила на второй план.

Он увлеченно смешивал краски и не заметил, как небо потемнело, и крупные капли торопливо застучали по клейким весенним листочкам. По дорожке, цокая каблучками, к нему бежала Линда с зонтом в одной руке и плащом в другой.

Под дождевыми струями он продолжал наносить мазки, слушая музыку дождя и радуясь тому, как необычно ложатся краски на полотно.

Линда пыталась укрыть его, но только когда он понял, что девушка, оберегая его, сама мокнет под дождем, оторвался от работы.

– Прости! – воскликнул, обернувшись к ней. Бриллиантовые водяные бисеринки сверкали в ее волосах. У него вырвалось восхищенное:

– Ох, как ты красива!

Она смутилась и пробормотала:

– Идем скорее, промокнешь!

Но он остановил ее. В капле воды на зеленом листке отражался весь сад. Дрожащие листья, сиренево-серая туча, и в ней просверк короткой молнии застыл, замер в крошечной прозрачной полусфере.

– Я никогда не видел так хорошо, так остро, так ярко, как сейчас! – с восторгом подумал он. – Нужно написать это, нужно написать все, что я вижу в этой капле!

Его волосы уже промокли, и по спине скатывались холодные дождевые струйки. Линда умоляла его укрыться, и он уступил. Они вдвоем стояли под зонтом и, улыбаясь, смотрели друг на друга. Холст теперь нужно было просушить, а кисти и масляные краски не пострадали.

Весь следующий день он писал увиденное в линзе дождевой капли: мокрую ярко-зеленую массу листвы на фоне грозового неба и молнию, застывшую в нем.

Чем больше душа Кандинского уступала душе Паладина, чем больше он привыкал к своему отражению в зеркале, чем сочнее становились чужие воспоминания, чем реже думал он о том, отчего все сложилось именно так, тем меньше его это беспокоило. Вспоминая первые после пробуждения от долгого сна дни, он словно сочувствовал себе самому, сочувствовал тому неосмысленному, недоуменному, даже испуганному своему существованию.

В этот раз пилюли ему принесла не Линда, а ее подруга Элис. Она, загадочно улыбаясь, сказала:

– Сегодня вас навестит ваш старый знакомый. Угадайте, кто?

«Чей старый знакомый? – подумал он. – Вот бы встретить кого-то из старых знакомых художника Кандинского! Как жаль, что это невозможно! А старых знакомых индейского мальчика я не знаю…»

Он пожал плечами. А девушка радостно сообщила:

– Приехал генерал Фогель!

«Ого! У моего навахо есть знакомые генералы!» – а вслух произнес:

– Хорошо.

– Вы даже не обрадовались! – огорчилась Элис. – А Линда говорила, что вы здесь одиноки…

– Элис, а где Линда?

– Дэвид, не будьте эгоистом! Она и так работала ради вас почти без выходных! Сказала, что ей нужно привести в порядок дом.

– Передайте ей… Передайте ей, пожалуйста, что… э-э… без нее на самом деле одиноко! – Он произнес это и ощутил неловкость: Элис могла обидеться. Но она только улыбнулась и кивнула:

– Понимаю!