За последние дни Василий видел многих врачей, не только из госпиталя. К необычному пациенту приглашали медицинских светил, и он предполагал, что чаще это были специалисты по психиатрии.

Вчера к нему приходил психиатр. Маленький старичок с круглой спиной, в очках с толстыми стеклами, с большим потрепанным портфелем. Его сопровождали доктор Гриффит и все тот же военный переводчик Алан Уинсен.

Вежливо поздоровавшись, усевшись в кресло у кровати больного, старичок достал потертый блокнот в твердой обложке. Доктор Гриффит скромно расположился на стуле, переводчик остался стоять. Линда, как обычно, заняла место у своего столика.

– Расскажите, пожалуйста, о себе.

– Я ведь уже несколько раз рассказывал. Давайте, доктор, перейдем сразу к более актуальным вопросам, а то, когда я устану, не смогу отвечать. Я почему-то быстро устаю.

Уинсен перевел.

– Окей, окей… Конечно. Где вы родились?

– Я родился в Москве 16 декабря одна тысяча восемьсот шестьдесят шестого года.

– Окей, окей. Кто были ваши родители?

Кандинский ответил. Вспомнил и других родственников: тетушку, кузину Анну, дедушку Сильвестра. Только Виктора Хрисанфовича не упомянул. Что-то остановило его…

– Окей, окей, – кивал старичок, – а скажите, пожалуйста… Чем вы увлекались в детстве? В какие игры играли?

– Увлекался музыкой… живописью… стихи писал…

– Интересно, интересно! Ну, а игры? Во что вы играли?

– Игры… Не помню. Давно это было. Ну вот… лошадка оловянная у меня была, очень красивая. Соловкой звали. Я ее везде с собой брал. Ах да, еще в индейцев с друзьями играл. Это уже когда немного постарше был.

– Так, так! Вот это очень интересно! Вы хотели в детстве быть индейцем?

– Во время игры – может быть. Во время игры я им и был. Но стоило переступить порог дома, я уже был самим собой. И хотел стать музыкантом.

– А скажите, пожалуйста, голоса в голове вы и в детстве слышали?

– Какие голоса? Никаких голосов в голове я не слышал ни в детстве, ни в юности, ни в старости.

– Но как же! Вы ведь должны были их слышать! – воскликнул старичок убежденно. – Ну, хорошо! А что вы видите вокруг? Опишите, будьте добры.

Вздохнув, Кандинский стал вяло описывать палату, одежду и внешность посетителей, стараясь ничем не задеть их самолюбия.

– Спасибо, спасибо. Достаточно, – сказал доктор, и художнику показалось, что в его голосе слышно разочарование. Врач повернулся к Гриффиту и сказал, видимо, предполагая, что пациент не понимает английского: – Это все очень странно и удивительно, но я не наблюдаю никаких типичных симптомов. Ни спутанности сознания, ни намеков на галлюцинации… Я бы сказал, что пациент здоров в психическом смысле, если бы не тот факт, что он считает себя художником и старым человеком, – и, вновь обернувшись к Кандинскому, спросил: – А скажите, пожалуйста… Был такой врач-психиатр Виктор Кандинский… Очень известный ученый и интересный специалист. Не родственник ли он вам?

Василий ждал этого вопроса. Он знал, что имя его кузена известно во всем мире, во всяком случае, коллегам-врачам. Но, стараясь избежать лишних вопросов и где-то в глубине души осознавая, что кровная связь с известным душевнобольным может навести на мысль о наследственной проблеме, ответил:

– Нет. Вероятно, однофамилец.

Старичок удовлетворенно кивнул.

Еще несколько дней Василий провел в размышлении о странном своем бытии. По его просьбе Линда принесла несколько американских журналов и книг. Он с интересом читал о современной Америке, погружался в мир Уильяма Фолкнера и Эрнеста Хемингуэя.

В дверь постучали. На этот раз посетителей было четверо. Вместе с доктором Гриффитом и со знакомыми уже полковником и переводчиком пришел элегантный рослый блондин в светлом костюме. В руках он держал объемистый кейс. На Василия смотрел не так, как другие. Во взглядах медиков обычно было внимание, интерес, иногда обеспокоенность. Другие тоже смотрели с интересом и ожиданием. А этот будто бы заранее не доверял ему, может быть, даже слегка презирал, но пытался скрывать это. Саркастическая усмешка прорывалась сквозь напускную серьезность.

Глядя на него, Василий понял, что это не врач.

После короткой предварительной беседы на русском через переводчика и на английском, новый посетитель представился: искусствовед Томас Мессер.

«Понятно, – подумал Василий, – они хотят проверить, тот ли я, за кого себя выдаю… А я тот? Тот ли я? Я ли это?»

Между тем блондин открыл свой кейс. Посетители переглянулись: у больного буквально загорелись глаза. В кейсе были акварельные краски, кисти и листы плотной белой бумаги.

– Вы утверждаете, что являетесь художником… – Голос его показался Василию каким-то маслянисто-вкрадчивым.

– Да, – нетерпеливо перебил больной, – я вижу у вас краски… Вы принесли их мне? У меня будет возможность?..

– Именно это я и хочу вам предложить. Вы хотели бы заняться живописью? – Это было произнесено с насмешливым оттенком, но больной не обращал на его тон никакого внимания.

– Конечно, – сказал он и потянулся к содержимому кейса.

Ему помогли приподняться, подложили под спину подушки, к маленькому – детскому – мольберту прикрепили лист бумаги и удобно расположили рядом краски и кисти.

Карандаш он отверг. Кисть стремительно металась по листу. Рука, совсем недавно казавшаяся ему деревянной, негнущейся, с неумелыми, корявыми пальцами, вдруг обрела подвижность и гибкость. Когда ему задали какой-то вопрос, он, казалось, не сразу расслышал его, ответил рассеянно-односложно, будто бы не хотел, чтобы его отвлекали.

Посетители вышли, с больным осталась только Линда, сидящая в стороне у столика с лекарствами. Скоро он попросил ее помочь закрепить на мольберте следующий лист.

Девушка долго и внимательно смотрела на рисунок. Взрывы красок, оранжевые с голубыми просветами крылья на ярко-синем фоне заставили ее сердце стучать сильней, но, если бы ее спросили, что изображено, она не смогла бы объяснить ничего.

Вторую акварель больной не дорисовал – он устал и закрыл глаза.

Доктора Гриффит и Гамински вошли, негромко переговариваясь. Следом остальные. Линда приложила палец к губам, кивнув на спящего художника.

Искусствовед взял в руки лист, и ироничное выражение его лица изменилось. Оно стало удивленным и растерянным. Несколько секунд он смотрел на рисунок, затем произнес дрогнувшим голосом:

– Это Кандинский…

– Если этот парень подражает Кандинскому…

– Нет, это не подражание. Это стиль.