За спиной была тяжелая рация. Опустившись на одно колено, он правой рукой привычно быстро вытянул антенну и по-английски произнес несколько раз позывной:

– Проводник! Проводник! Я Сойка! Я Сойка!

Дальше он говорил на своем языке. На языке, на котором он в детстве отвечал своей матери:

– Да, мам, я выучил урок. Мам, можно мне поиграть в бейсбол? Мам, все ребята уже собрались, меня ждут! Мам, я недолго!

На языке, на котором он общался с друзьями Томом Медвежонком и Чаком Альпинистом:

– Давайте, кто глубже нырнет! Кто сможет достать со дна белый камень?

На языке, на котором он утешал маленького брата и сестру:

– Айван, ты разбил коленку? Держись! Мы же с тобой дине, брат! Дине не плачут из-за пустяков. А ты, Бетси, ты-то почему ревешь? Тебе жалко Айвана? Не переживай, все скоро заживет!

Сейчас он на этом языке должен был сообщить, сколько «черных овец» и сколько «черепах» находится в долине, по которой пролегла дорога, ведущая к нефтепромыслам Европы. Ведь в его языке нет слов «танки», «эсэсовцы», «самолеты», «гранаты» и «бомбы».

Перед ним лежал текст сообщения. Он не должен ошибиться ни в одном слове. От этого зависел исход важной военной операции. А значит, жизни людей. Навахо и людей других племен. Их детей. Их отцов и матерей. Его матери. Его брата и сестры. И многих, многих таких же несмышленых, славных, милых ребятишек…

В палату вошла медсестра. Стройная, пышноволосая, с тонкой талией и внимательными карими глазами.

«Прелестная девочка! – подумал Кандинский. – Будь я моложе…»

Он только что проснулся. Во сне его посещали странные видения. Он видел себя молодым солдатом, радистом. Сейчас он силился восстановить в памяти необычный сон. Что за слова приходили ему в голову в этом сне? Что за язык? Во сне он его не только понимал – он говорил на нем свободно. Его слушали.

Внезапно вспомнились события вчерашнего дня. Ему дали зеркало, и в отражении он увидел незнакомое лицо, молодое, но будто бы изможденное, с провалившимися темно-карими глазами, с черными длинными бровями и высокими скулами. С той самой чуть заметной восточной косинкой, которую в далеком детстве тетушка называла «кандинкой».

Мысли роились в голове. Он вспоминал беседы с кузеном: «Увы, дорогой мой, наш род давно проклят за грехи каторжных предков! Причем за грехи осмысленные и осознанные. Ты же знаешь, прадед грабил обозы и православные храмы. Для него вообще никаких запретов не существовало! Ну вот… Я врач, я прекрасно осознаю, что со мной происходит. Ты говоришь, что образованный человек не должен верить в эти страшные сказки. Дай Бог ни тебе, ни твоим детям никогда не узнать, сказка это или быль!»

Неужели… Неужели древнее проклятие коснулось и его?! Что-то нарушилось в сознании, он кажется себе другим человеком…

– Give me a mirror, please [8], – попросил он, и девушка с готовностью протянула ему уже не маленькое круглое зеркальце, а прямоугольное, размером с книгу, в резной деревянной рамке. Он не сразу посмотрел в него. Он так надеялся увидеть себя… Пусть старика с морщинами и сединой, но себя!

Нет.

Незнакомое молодое смуглое лицо в отражении было искажено страданием. Пальцы разжались, и он уронил зеркало на одеяло. Немного сдавленным голосом спросил:

– What is your name? [9]

– I am Linda [10], – ответила она, ласково улыбаясь.

– And I… Who am I? [11]

– Your form says: David Paladin [12].

– О боже! – прошептал он по-русски.

Линда принесла ему таблетки и прозрачный стаканчик воды на маленьком подносе. Он хотел сесть в постели, но ему это не удавалось. Она осторожно помогла ему приподняться и подложила под спину большую подушку.

О, какой восхитительный, нежный аромат исходил от этой женщины! Кажется, так пахнут какие-то фрукты. Или цветы.

С непривычки закружилась голова.

«Наверное, это лекарства так действуют, – подумал он. – Может быть, это какие-то… Ну, как это называется… Наркотические средства… Психотропные…»

– Что за лекарства мне дают? – спросил он Линду, с трудом подбирая английские слова.

– Вы сейчас должны восстанавливаться после комы, – ответила она, – здесь то, что поможет вам встать на ноги. Сегодня к вам придет массажист. Вы слишком долго не могли двигаться. Но вот уже и садитесь почти сами, и руки у вас обретают подвижность.

Она улыбнулась шире и произнесла доверительным тоном:

– Вы знаете… Я так рада! Мне все время приходилось за вас бороться… Ведь совсем не было надежды… – последнюю фразу она произнесла полушепотом.

Ему захотелось коснуться ее руки. И, будто уловив его мысли, она сделала это сама. Кончики ее розовых пальцев скользнули по его кисти. Он повернул руку ладонью вверх, и ему удалось слегка сжать пальцы девушки. Какое сладостное чувство охватило его от этого незамысловатого действия!

– Линда… Вы сегодня еще зайдете?

– Конечно, Дэвид! – Она назвала его этим неожиданным именем. – Я зайду к вам и днем, и вечером! Мне поручено уделять вам как можно больше внимания. Вы ведь необычный пациент. Все доктора интересуются вами. Все расспрашивают о вас. Вы должны окончательно поправиться. Вы должны принимать лекарства, хорошо кушать и много спать.

– Линда… А кроме докторов? Кто посещал меня вчера?

– О, это большие люди из военного ведомства. Кажется, оно называется «Центр стратегических разработок». Я думаю, их заинтересовало то, что вы назвали себя русским.

Она ему тоже не верила. Это было мучительным, как зубная боль.

Просыпаясь, Василий перебирал в памяти обрывки своих странных снов, предполагая, но не будучи уверенным, что ему снится жизнь парня, которого он видел в отражении зеркала Линды. Только он отчего-то никому не мог рассказать, передать содержание этих снов и объяснить, отчего ему снится чужая жизнь.

За несколько дней он научился присаживаться в постели и пытался уже опустить на пол ноги. Вот тут его ждало разочарование. Он разглядел свои изуродованные ступни с плохо зажившими рубцами. Доктор Гриффит сказал, что это следы гвоздей, которыми его, как Христа, приколачивали к полу. Встать, опираясь, как все, на ноги, он не мог.

«Вот доказательство того, что они правы… – думал он в смятении. – И что это значит? Что я – это не я?! А кто? Тот самый молодой солдат, что приходит во снах? А где же я, Василий Кандинский? Ах да, я ведь, кажется, умер… Может быть, такое бывает с умершими…»

Когда-то он встречал в немецких журналах повествования о реинкарнации, рассказанные путешественниками, побывавшими в Индии. Будто бы души тех, кто погиб не своей смертью, вселяются в новорожденных. Но его случай был совсем не таким. Он умер в возрасте, когда пора… Когда изношенный организм уже не в силах справляться с жизнью… И его душа оказалась в молодом теле, испытавшем множество страданий.

«Как же я буду жить? Где мои близкие, живые или умершие? Где Нина? Она, должно быть, жива. Она намного моложе. И если я найду ее… Что я ей скажу? Что скажет ей тот молодой парень, которого я вижу в зеркале? Что он – ее муж?!»

Он мучительно застонал, сжал руками виски, слеза скатилась на подушку.

Все время казалось, что осмыслить произошедшее с ним невозможно. Он все чаще вспоминал Виктора с его необыкновенной душевной болезнью. Нет, у кузена все было по-другому. Кандинского-врача преследовал гусар легкой кавалерии. Стройный, молодой, черноусый, в голубом доломане и ментике с бобровой опушкой, с саблей на поясной портупее, красавец, сама галантность и удаль. Он сидел позади Виктора в кресле, когда тот работал за письменным столом. Он был рядом, когда Виктор общался с коллегами. Он внимательно следил за больными, когда доктор Кандинский осматривал их. И даже в театре он находился на два-три ряда позади и чуть левее, не сводя с Виктора глаз. Однако стоило ему обернуться и пристально вглядеться в призрак, как фигура становилась зыбкой, полупрозрачной, исчезала, таяла, растворялась в воздухе. Он описал это в своей работе, прочитанной Василием в далеком прошлом. Работа, припомнил он сейчас, называлась «Синдром Клерамбо». Это совсем не было похоже на то, что испытывал теперь молодой живописец Кандинский.