Линде в эту ночь не удалось вздремнуть ни на минуту. Привезли нескольких человек, большинство с последствиями контузий, и она вместе с напарником, здоровенным чернокожим санитаром Биллом до утра принимала их. Билл перетаскивал неходячих в палаты легко, как тряпичных кукол. Она делала уколы, раздавала порошки и пилюли, помогала переодеться в больничное, укладывала, успокаивала, заполняла документы… А мысли ее были все о нем, русском (русском ли?), бывшем «овоще».

Еще не рассвело, когда она стояла у постели этого загадочного парня. Он спал. Цвет его лица стал живым, а еще в прошлое дежурство было не разобрать, жив ли он, дышит ли… Приходилось прислушиваться и искать пульс.

Едва она тронула его за запястье, он открыл глаза цвета кофе с корицей. Она подумала о том, что только теперь узнала, каков цвет его глаз. Его лицо вдруг стало симпатичным, хотя по-прежнему высокие скулы были туго обтянуты кожей, синеватые губы мучительно сомкнуты, а на виске подрагивала голубая жилка. Острые жесткие ресницы, четко очерченные брови, прямой нос, ровный смуглый цвет кожи… Разве так выглядят русские? Она взяла блокнот и стала задавать вопросы, стараясь говорить помедленнее.

– What is your name? [6]

– I’m Vasily Kandinsky, – ответил он очень тихо. – Where is my wife? [7] – Он говорил с сильным восточно-европейским акцентом.

Линда растерянно хлопала ресницами…

В палату, торопясь, вошел доктор Гриффит, и с ним двое незнакомых Линде мужчин. Один из них, светловолосый, с приятным открытым лицом, в военной форме с капитанскими погонами. Второй в гражданском, значительно старше, с обильной сединой на висках, придававшей суровому облику оттенок благородства.

Линда спросила, не нужно ли пригласить доктора Гамински, ей ответили, что в этом нет необходимости. Молодой капитан оказался переводчиком. Он заговорил по-русски, и Линда могла только догадываться, о чем разговор.

– Добрый день. Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, лучше. Где я нахожусь?

– Вы находитесь в госпитале военно-морских сил США, штат Мичиган.

– А… Теперь понятно…

– Что именно понятно, позвольте узнать?

– Понятно… Хотя бы то, почему все говорят по-английски… Но скажите, как я сюда попал? Где моя жена? О боже… Я не узнаю своего голоса… Это из-за болезни?

– Успокойтесь, пожалуйста. Все хорошо. – Седовласый слегка склонился к нему. – Я заместитель командующего десантными силами ВМС США полковник Уиллис Эберман. А это переводчик, капитан Алан Уинсен. Назовите ваше имя, пожалуйста.

– Василий Васильевич Кандинский. Как я оказался здесь?

– Вас привезли с другими узниками…

– С кем?! С узниками?!

– Да, с узниками концентрационного лагеря Дахау. После освобождения союзными войсками Великобритании.

– Как я попал в концлагерь?

– Это мы хотели узнать у вас. Где вы служили, в каких войсках? Назовите номер вашей части.

– Но я никогда и нигде не служил. Я художник.

– От нас вы можете не скрывать ваше прошлое. Вы ведь были военнопленным. Нам это точно известно.

– Этого не может быть. Повторю: я русский. Я художник Василий Кандинский. Вы можете поинтересоваться моими работами. Они есть в галереях Европы и Америки. Они есть в музеях. В музее Гугенхайма много моих картин…

Переводчик вопросительно взглянул на шефа, а тот не сводил пристального взгляда с больного.

– Давайте припомним то, что произошло с вами за последние несколько лет, – не спеша формулировал старший, а молодой быстро переводил.

Больной довольно долго молчал, собираясь с мыслями. Потом медленно, с паузами, заговорил:

– Мы с женой уехали из Москвы и жили в Германии, в Мюнхене… Потом в Веймаре и в Дессау. Я работал в школе Баухаус. Преподавал живопись. Когда нацисты пришли к власти, школу закрыли. Они заняли наше здание. Мои работы признали дегенеративными потому, что я абстракционист. Это люди, которые ничего не понимают ни в одном виде искусства. И абсолютно не хотят понимать. – Он тяжело вздохнул, помолчав, продолжил: – Все лучшие преподаватели с семьями уехали за границу. Мы перебрались в Париж… Точнее, в пригород Парижа, в городок Нёйи-сюр-Сен…

– Хорошо. Продолжайте ваш рассказ, пожалуйста. Что было дальше?

– Во Франции тоже было опасно для нас, для русских… Хотя мы с супругой, еще живя в Веймаре, приняли гражданство Германии, но… Фашизм… От войны не скроешься… Франция сначала легко покорилась этому страшному человеку… Я полагал, что смысл жизни утерян… Но было и Сопротивление. Я не мог присоединиться к нему – я слишком стар…

Присутствующие переглянулись. Во взгляде переводчика читалось удивление.

Больной замолчал. Его не торопили. Седовласый склонился к нему, прислушиваясь, но расслышал лишь тихий стон. После нескольких секунд молчания, он заговорил снова:

– Гитлер напал на мою родину. Он шел к Москве. Мне было очень, очень тяжело… Переживания не добавляют здоровья старому человеку. Но Сталинград, победы Красной армии заставляли верить. Вы знаете… У меня есть твердое убеждение… Смерть к человеку приходит вслед за утерей смысла жизни… – Он замолчал. Слеза скатилась по желтоватой коже.

Доктор заговорил:

– Послушайте, дорогой господин художник! Вы находитесь в нашем госпитале более двух лет. Все это время вы были в коме. Мы старались поддерживать в вас жизнь…

– Два года?! Я ничего не понимаю… Кто привез меня из Европы в Америку? И почему именно сюда?

– Вы не помните? Это вполне возможно в данной ситуации… Я повторю: до того, как вы оказались у нас, вы находились в концлагере Дахау. И подвергались жестоким пыткам. Припоминаете?

Его с кем-то путают. Он даже сумел слегка усмехнуться. Но вдруг тень тревоги пробежала по лицу. Он прошептал:

– Я сошел с ума? Я сумасшедший? Может быть, это психиатрическая больница? Кузен предупреждал, что меня может подстеречь этот недуг…

– Послушайте, сэр! – заговорил врач, присев на край кровати. – Буду с вами откровенен: меня посещала такая мысль. Но если допустить, что вы лишились рассудка, может быть, в результате страшных лагерных испытаний или других лишений, которые выпали на вашу долю, откуда вы можете так хорошо знать русский язык? – Врач оглянулся на переводчика, и тот подтвердил:

– Да, я слышу хороший русский.

– Странный вопрос. Как я могу не знать родной язык?

– Если вы из России, откуда вы знаете английский?

– Я много ездил по Европе. Еще в детстве с родителями часто меняли место жительства. В Москве я бывал не чаще, чем в Лондоне, в Мюнхене, в Берлине или в Париже…

– Какие языки еще вы знаете?

– Французский и немецкий. Немецкий мне ближе. На немецком говорили все в нашей семье. Французский пришлось совершенствовать, живя под Парижем.

– На каком языке вам приходилось говорить в концлагере?

– Я не помню концлагеря. Может быть, вы с кем-то путаете меня. Я уже говорил: я не военный человек.

– Хорошо. А что вы можете сказать об этом? – Доктор взял его за запястье и слегка повернул, чтобы больному был хорошо виден вытатуированный ряд цифр у сгиба локтя его левой руки.

Брови мужчины удивленно приподнялись.

– Не знаю… Раньше этого не было.

– Это номер заключенного концлагеря Дахау. Среди документов, переданных нам руководством войск Великобритании, есть формуляры заключенных концлагеря. В том числе и ваш. В нем отмечен ваш индивидуальный номер, под которым вы числились у немцев. Он совпадает с тем, что у вас на руке.

Больной, разглядывая татуировку, казалось, потерял дар речи.

– Что вас беспокоит сейчас? – спросил врач.

– Я просто не могу понять… Я не могу понять, что происходит… Все это так странно… И еще эта слабость… Подняться не могу. И почему-то болят ноги. Ступни.

– Слабость – это естественно, после двух лет комы. А ноги болят оттого, что вас пытали в концлагере. Мы старались залечить ваши раны, но все функции организма были снижены до крайней степени, поэтому заживление проходило очень медленно.

– О боже!..

Доктор обернулся к Линде:

– Сделайте инъекцию обезболивающего.

Она буквально бросилась к столику с лекарствами – так, что врач, покачав головой, сказал:

– Да не торопитесь так! Он столько вытерпел, что эта боль для него мелочь…

Больной молчал. Посетители ждали. Наконец он задал вопрос:

– Скажите, пожалуйста, война закончилась? Москва жива?

– Да, – сказал седовласый. – Москва живет! Фашизм повержен. Победа принадлежит странам-участникам антигитлеровской коалиции. США, Великобритании, Советскому Союзу и Франции.

Пациент закрыл глаза, губы его тронула слабая улыбка.

– И Франции… – прошептал он и снова повторил: – И Франции…

Он замолчал. Затем поднял глаза на посетителей:

– Моя жена русская. Ее зовут Нина. Я хочу знать о ней, где она сейчас?

– У нас пока нет сведений о вашей жене. Мы хотели бы вам помочь. Но… ответьте, как, когда и где вы могли жениться на русской женщине?

– Давно. В России. В Москве.

Посетители опять переглянулись. Переводчик пожал плечами. Доктор покачал головой. А больной заговорил опять:

– Пожалуйста, я очень вас прошу… Если можно… Больше всего меня волнует сейчас это… Может быть, она осталась во Франции? Если Гитлер побежден, она могла перебраться в Мюнхен… Или, может быть, в Россию… Нет, это вряд ли…

Доктор растерянно оглянулся на посетителей.

– Разве вы были женаты? – спросил полковник. – Вас призвали в армию США, едва вам исполнилось восемнадцать. Это по данным из вашего формуляра. Возможно, на самом деле вы были еще моложе, и значительно. Сейчас вам, должно быть, двадцать один.

– Сколько?! Вы шутите! Мне 78. Моей жене 46.

Доктор обратился к Линде:

– Пожалуйста, принесите зеркало.

Зеркальце, как обычно, было при ней, в кармане форменного платья.

Больной водил слабой рукой по одеялу:

– Но мои очки…

– Вы плохо видите?

– Мне кажется, вижу я как раз неплохо… Что странно… Я чуть ли не всю жизнь носил очки.

Он поднес к лицу зеркало. Присутствующие наблюдали за его реакцией. А она была неожиданной: он потерял сознание.