Ему показалось, что в грудь вонзается индейская стрела и медленно поворачивается, раздирая сердце, раздвигая ребра для новых порций мучительной жгучей боли… Он тихо застонал. На голос сил уже не было.

Пусть все закончится, и не будет уже ничего… Ни мира, ни войны, ни слез, ни радости, ни грусти… Пусть только не будет этой боли – огненной, терзающей, свирепой, как дикий зверь… Сквозь сомкнутые веки он увидел, как боль, которой уже не хватает места в груди, прорывается наружу языками пламени. Пламя машет крыльями оранжевой птицы. Она с пронзительным криком мечется, пытаясь погасить огонь. Сквозь жаркую безжалостную боль мчится синий всадник на желтогривом соловом коне. Наперевес он держит копье. Нет, это мастихин. Он зачерпывает из своего сердца ярко-голубую краску и в стремительном движении наносит мазок на крылья оранжевой птицы. С этим небесно-ясном легким мазком она взмывает в сияющий простор, унося за собой обрывки огненной боли…

Ему удается глубокий вдох. Свистящий выдох вырывается из полусжатых синюшных губ.

Нина со всхлипом на секунду закрывает лицо ладонями, но тут же, отнимая руки, склоняется к нему. Ей вдруг кажется, что ему легче. Ну вот… вот… Стоны прервались… Замолчал… Улыбнулся! Почти улыбнулся! Дрогнули и разомкнулись веки. Взгляд на секунду стал осмысленным… Но сразу же остановился, застыл.

Он умер.

Она до утра плакала, горько, тихо и безутешно, положив ладонь на холодеющую руку мужа, словно бы надеясь ее согреть…

Легкий неуловимый ветерок коснулся лица, и он почувствовал, что просыпается. Но как же трудно приподнять тяжелые веки, какое же усилие нужно совершить, чтобы разлепить запекшиеся губы…

Белая гладкая стена… Неяркий желтый свет лампы над головой. На мгновение его заслонил оранжевый взмах… Какое-то движение в синем свете оконного проема, стремительное и неясное…

Больница? Да, похоже на больницу. Он действительно болен. Даже приподняться невозможно.

«Не помню, как здесь оказался. Наверное, потерял сознание…» Помнилась только боль. Помнилась как то, страшнее чего с ним еще не бывало.

Сейчас он чувствовал слабость и тяжесть своего тела. А боли в груди не было. Она скатилась вниз, в ноги. И по пути растеряла всю свою силу и ярость.

«Неужели… Я ведь думал, что умираю… Что со мной было? Кто привез меня сюда, Нина?»

Он хотел позвать жену, но из горла вырвался только хриплый стон.

Элис нервничала. Уже почти восемь, а Линды, которая должна сменить ее сегодня, все еще нет. Обычно она приходила за полчаса до начала смены. Если Элис не торопилась, они вместе раскладывали по ячейкам лекарства, успевая поболтать и обменяться последними новостями. Но именно сегодня муж освободится пораньше, и они поедут выбирать подарки для Энн. В воскресенье ей исполняется девять. А сегодня надо успеть приготовить для Джастина домашний обед. Он говорил, что ему надоело однообразное меню кафе «Ламантин». Пусть сегодня у него будет хорошее настроение.

Послышался торопливый стук каблучков. Элис облегченно вздохнула. Линда ворвалась в больничный коридор, торопливая, немножко взлохмаченная, в новой светло-сиреневой блузке с расстегнутым воротом, и Элис невольно отметила, что этот цвет очень идет ее пышным каштановым волосам и большим карим глазам. Она всегда завидовала подруге, умеющей выбирать наряды.

– Прости, Элис! Я чуть не опоздала. Представляешь, этот паршивец Рэми убежал на соседний участок, и я все утро его искала! Хорошо, что соседка увидела, как он задирает ножку над ее хризантемами, и закричала на него. И, представь, никаких угрызений совести! Я притащила его домой, он тут же набросился на еду! А после вилял хвостом и танцевал вокруг меня, довольный, что нагулялся вдоволь. Лекарства я разложу сама, не беспокойся. Нашему «овощу» не надо сменить белье?

– Нет, мы с Марианной все сделали. Заглянешь к нему сейчас?

Линда приоткрыла дверь палаты и тревожно оглянулась на подругу:

– Зачем вы повернули ему голову? Ему же так неудобно.

– Да ему все равно! Но голову ему мы не поворачивали. – Элис удивилась. Они вместе вошли в палату. «Овощ», кандидат на тот свет, задержавшийся на этом по непонятной причине, молодой смуглолицый парень, два года не размыкавший своих черных ресниц так, что, наверное, они уже срослись, вдруг глубоко вздохнул и приоткрыл глаза. Линда ахнула, оглянулась на подругу.

– Он пришел в себя! Он ожил! Я побегу за доктором Гриффитом! Ты можешь побыть с ним?!

Элис растерянно кивала. Это была самая большая неожиданность, какую только можно себе представить. Она поправила ему подушку, приветливо спросила:

– Вам лучше? Вы чего-нибудь хотите? Что вас беспокоит?

Он поморщился и хрипло, с усилием произнес несколько непонятных слов. «Кажется, он говорит по-немецки… Или по-русски…» – подумала медсестра.

«Зачем она говорит по-английски? – подумал он. – Мне трудно переводить. Я плохо соображаю. И язык как каменный… Я слишком долго спал…»

Торопливо вошел доктор Гриффит. Не старый еще, но седой, слегка сутулый человек с пристальным взглядом серых прищуренных глаз. Пациент издал короткий глухой стон, потом произнес тихую непонятную фразу. Доктор оглянулся на Линду:

– Он говорит по-русски? Найдите доктора Гамински, кажется, он из русской семьи.

Пульс пациента был трудно уловимым, давление низким, очень низким. Но он ожил после двух лет комы!

На незапланированный консилиум в палате собрался едва ли не весь персонал госпиталя. Медсестры шептались в дверях, Элис и Линда стояли у постели «овоща», иногда с едва заметным превосходством бросая взгляд на подруг. «Овощ» неожиданно стал человеком.

Им продиктовали, и они записали в свои блокноты состав инъекций.

Доктор Гамински, самый молодой из врачей, любимчик всех медсестер, симпатичный большеглазый парень, участвовавший в военных действиях и получивший ранение в ногу, ходил, слегка прихрамывая, опираясь на трость. Его мать была родом из Одессы, и он знал русский язык, хоть и далеко не в совершенстве.

Пока медсестры колдовали над шприцами и лекарствами, пациент произнес, а доктор Гамински перевел:

– Почему вы все говорите по-английски?

– What a weird delusion… [3] – задумчиво оглянулся на коллег Гриффит и склонился к пациенту: – Are you a Russian? Dо you speak English? [4]

– I know English а little, but I haven’t spoken it for a long time… Excuse me, I’m tired… [5] – произнес он медленно, с сильным восточно-европейским акцентом.

Врачи переглянулись. Потом они долго обсуждали неожиданное событие и странного пациента. Решено было сообщить о нем военному руководству. А вдруг это русский шпион?! Русские были их союзниками в этой войне против Германии, но война – дело тонкое, а шпионское дело еще тоньше…

Его привезли из Дахау… В его формуляре оттуда есть номер личного дела и отпечатки пальцев… Концлагерная татуировка на его руке совпадает с указанной в формуляре. А два года в коме? А следы пыток на теле? Что-то тут совсем непонятное…

Элис все-таки успела приготовить мужу его любимый фасолевый суп и тыквенный пирог. И пока он наслаждался домашним обедом, рассказывала о странном пациенте, в котором два года едва теплилась жизнь, но вдруг он пришел в себя, и оказалось, что он русский! Хотя внешне на русского не очень похож, видела она русских… Скорее латинос или, еще вероятней, индеец.

– Подумай, Джастин, как этот русский мог попасть в наш госпиталь?

– Ты ведь уже когда-то рассказывала о нем. О том парне, которого приняли за труп, но твоя подруга расслышала стук его сердца. Его привезли из Дахау, когда англичане добрались до этого лагеря. Разве в этом лагере не могло быть русских?

– Да, рассказывала. Но сколько человек тогда умерли в дороге! И этот парень был похож на мертвеца. Но Линда сказала: «У него теплая щека», положила ладонь ему на грудь и почувствовала стук сердца, очень тихий, очень слабый… Потом увидели, что обе его ступни прострелены, точнее, это мы так решили, что они прострелены. А когда его осматривал доктор Гриффит, он сказал, что в ранах и вокруг них ржавчина! В его ноги забивали гвозди! Его приколачивали гвоздями, как Христа! Ты можешь себе это представить?!

– Да, могу, – нехотя ответил Джастин. – Это были фашисты из тех, что любят мучить людей просто так, ради удовольствия. А может быть, парень знал что-то важное, и они пытали его, чтобы выбить какие-то сведения. – Он на несколько секунд задумался, глядя в окно, и снова обернулся к жене: – И что было, когда вы разобрались, что он жив?

– Доктор Гриффит сделал несколько попыток привести его в чувство. Потом все поняли, что это бесполезно. В нем поддерживали жизнь, но все время думали, что он вот-вот умрет. Несколько раз возникали споры, не пора ли закончить все это… Если бы не настойчивость и решительность Линды, его бы давно не было! И вот сегодня он вдруг ожил! Ты можешь себе это представить?

Джастин молчал. Он думал о том, скольких таких могли похоронить заживо. Он вспоминал, как в самом начале войны, во время одной из атак сам был контужен и потерял сознание. И как полковой лекарь, старина Майкл, не нашел пульс на его запястье… Потом, в санитарном вагоне, он услышал историю своего спасения.

Санитары не церемонились с убитыми. Джастина волокли по грязному снегу за ноги. Шинель задралась, и снег, перемешанный с землей и кровью, набился под рубаху. Его дотащили до телеги с трупами и забросили на нее, но так неловко, что он свалился в грязь. Старший санитар обругал молодого и взял труп за шею, чтобы повторить попытку. И вдруг почувствовал едва заметное биение крови в аорте. Так что Джастин попал в лазарет, а оттуда был отправлен в тыл. Он отделался незначительной тугоухостью и частыми головными болями. Зато вернулся домой к жене и маленькой дочке. О чем еще можно мечтать в разгар войны?