Он очнулся в грязном товарном вагоне, среди стонущих раненых и контуженых солдат. В нескольких сантиметрах от своего лица увидел бледное лицо человека с засохшей на лбу и на волосах черной кровью, чей неживой, неподвижный взгляд упирался прямо в глаза Дэвиду. Это был труп. Дэвид попытался отодвинуться, но с другой стороны его подпирала чья-то спина. Он сделал попытку приподняться, встать на ноги, но вагон болтало, и он не смог.

Чернокожий здоровяк оттащил мертвеца в сторону, приподнял Дэвида за подмышки, помогая сесть, прислонил спиной к дощатой стенке вагона. Потом протянул открытую фляжку, предупредив:

– Воды мало. Два глотка твои, не больше!

Дэвид, честно сделав два глотка, почувствовал небольшое облегчение.

– Я Боб, – представился чернокожий. Дэвид тоже назвал свое имя и спросил:

– Куда мы едем?

– Не знаю, – ответил парень, – но ничего хорошего там нет.

– Где?

– Там, куда мы едем…

– А как я попал сюда?

– Так же, как и остальные. Тебя зашвырнули в вагон, как бревно. Ты иногда приходил в сознание и тут же отключался. Некоторых раненых они застрелили сразу… Не знаю, почему тебе удалось уцелеть…

В это время по узкому проходу в середине вагона шли четверо немцев. Первым двигался солдат с брезгливым выражением пухлого розовощекого лица. Если в проходе он натыкался на чьи-то ноги, то с силой пинал их сапогом. Второй, в белом халате поверх офицерского мундира, держал в руках большой шприц с прозрачной жидкостью. Тем, кто громко стонал, он делал укол сквозь одежду, в плечо или в бедро. Человек замолкал, замирал или засыпал.

Еще двое солдат, видимо, должны были собирать трупы. Несколько тел уже лежали в проходе. С них стаскивали сапоги или ботинки, искали на руках обручальные кольца, на всякий случай обшаривали карманы. Впрочем, добычей особо похвастать не могли: видимо, из карманов все вытащили их предшественники, грузившие пленных в вагон.

Чернокожий сделал знак Дэвиду: молчи! Тот и сам понимал, что лучше молчать. Поезд тем временем, видимо, приближался к станции, замедляя ход. Дэвид приподнялся, но Боб остановил его:

– Я знаю, о чем ты подумал, парень. Бежать бесполезно: застрелят сразу. Там на станции двое часовых у каждого вагона, и в вагоне двое. Да и не сможешь ты. Лежи, сил набирайся. Дальше видно будет…

В вагон внесли ведро с водой. Среди пленников началось оживление. Кружек у немецких солдат было всего две. Они зачерпывали из ведра по полкружки и отдавали тому, кто оказывался рядом. Дэвид видел, что худенький шустрый паренек завладел желанной порцией дважды. Немцы этого не заметили, или им было все равно.

В тот момент, когда кружка была уже на полпути к протянутой дрожащей руке Дэвида, поезд резко дернулся, отправляясь со станции. Вода из кружки выплеснулась, осталось чуть-чуть на донышке, не больше двух глотков. Второй раз зачерпнуть немец не захотел. Но Боб, которому досталось, как и всем, полкружки, выпил свою порцию не до конца, протянул Дэвиду. Еще два глотка.

Дорогой их больше не поили.

Ночью умерло еще несколько человек.

Утром в щели дощатого вагона ворвались тонкие полоски света, и вновь прошел по вагону офицер со шприцем в сопровождении солдат. И вновь в проход вытаскивали мертвых, стягивали с них сапоги и обручальные кольца…

Остановка. Ждали воду. Но вместо солдат с ведром и кружками появились солдаты с автоматами. Они стали торопить живых к выходу и строить по пять человек. Дэвид с Бобом оказались последними, потому что у Дэвида сильно кружилась голова, он еле передвигался, а Боб поддерживал его, старался помочь идти. Отдохнуть им дали не скоро.

Люди падали навзничь или лицом вниз, кто на обочину, а кто прямо в дорожную пыль. Но через пятнадцать минут снова прозвучало: «Ауф! Марш!»

Дэвид, сидевший на земле, встал, превозмогая боль. Впереди маячила спина Боба. Нужно было двигаться.

– Шнеле! Шнеле! – раздался позади голос конвоира. Видимо, конвоир был молод, потому что команды его звучали звонко и даже задорно.

Боб шел, слегка покачиваясь. У него тоже кружилась голова от обезвоживания. Дэвид поплелся за ним, думая о том, что за глоток воды сейчас отдал бы что угодно. Просить воду у конвоира было бесполезно, это он знал. Да и вряд ли этот молодой немец понимал по-английски!

И вдруг он услышал английский, слегка шепелявый, с легким акцентом:

– Walk, walk quickly! Catch up! [2]

Сквозь головокружение у Дэвида мелькнула мысль о том, что этот голос он уже слышал. Он оглянулся на ходу. Немец был невысоким, худым, белокурым парнем со светлыми бровями и красноватым, будто бы только с пляжа, лицом. Он толкнул узника прикладом, а потом направил на него ствол, выкрикнув:

– Пристрелить тебя, что ли?!

Дэвид узнал его. Это был его верный добрый друг.

– Не стреляй, Петер! – попросил он слабым голосом.

Краснота на лице конвойного сменилась мгновенно разлившейся бледностью. Секунду он молчал, потом пробормотал неуверенно:

– Дэвид… Ты как здесь, – будто не знал, как оказываются здесь солдаты армии противника.

– Дай воды, Петер! – Голос Дэвида был тихим и сиплым.

Петер отцепил от пояса фляжку и протянул ему:

– Пей, только не останавливайся, иди. Лучше пусть не видят…

Несколько счастливых глотков добавили узнику сил.

– Дэвид… Дэвид, как ты здесь оказался… – бормотал позади Петер. – Дэвид, я же не могу тебя отпустить… Пей, Дэвид, пей, я еще дам! Господи, что же мне делать!

– Петер, тут осталось немного воды, дадим ее тому парню впереди… Это Боб, он хороший парень…

– Нельзя, Дэвид, нельзя! Ну… Ну, хорошо, догони его… Лучше, чтобы не видели… – Голос его звучал умоляюще.

Дэвид ускорил шаги и сунул фляжку в руку изумленного Боба.

– Пей, только не оглядывайся и не останавливайся.

Боб запрокинул голову – воды было немного.

В бараке царил полумрак. Запах немытых тел бил в нос. Дэвида едва не стошнило. У входа дышать было легче. Петер бесцеремонно согнал с края грубо сколоченных двухъярусных нар крупного костлявого заключенного, подтолкнул туда Дэвида, и он упал на доски, слегка припорошенные соломой. Боб еще нашел в себе силы забраться на верхний ярус. Уходя, Петер выгреб из кармана горсть сушеных кусочков яблока и сунул их в руку Дэвида.

На следующий день Дэвид сидел в длинной очереди среди других заключенных и ждал, когда на его предплечье будут наколоты несколько цифр. И сразу стало понятным, зачем это нужно: заключенных называли здесь не по именам и не по фамилиям, а только по трем последним цифрам.

Их выгоняли на работы, иногда бессмысленные, но очень тяжелые. Чаще всего они перетаскивали камни, нагружая ими носилки. То и дело звучало:

– Сто два! Работай, не останавливайся!

– Ноль сорок! Чего встал!

– Триста шестой! Хватит прохлаждаться!

За надзирающими надзирателями надзирали надзиратели рангом повыше. Если они видели, что кто-то падал, то выкрикивали:

– Этого в расход!

Появлялись два здоровенных солдата и несчастного уволакивали за ноги туда, откуда никто возвращался.

Сегодня узники опять должны были складывать и переносить в тупик за бараками камни. Вероятно, на следующий день их заставили бы перетаскивать камни обратно. Так уже бывало не раз.

Наклоняясь за очередным булыжником, краем глаза Дэвид увидел, что к надзирателю-капо подошел другой немец, протянул ему пачку сигарет. Они закурили, поговорили о чем-то, и надзиратель крикнул:

– Эй, ты! Как тебя?

– Ноль пятьдесят шестой! – торопливо подсказал подошедший.

– Ноль пятьдесят шестой! Сюда!

У Дэвида гудело в голове, и он не сразу понял, что кричат ему. Но уже разглядел Петера и со слабой надеждой на дрожащих ногах приблизился, изо всех сил стараясь шагать четко и ровно.

– Пошли! – скомандовал Петер, доставая фляжку. Когда отошли достаточно далеко, он дал ее Дэвиду. Фляжка была полна сладкой водой, вроде компота.

С этого дня жизнь заключенного триста два ноль пятьдесят шесть стала чуть легче. В бараке, где он теперь жил, было немного просторнее, и баланда в котелке – все та же капустная, с картофельными очистками, слегка забеленная мукой, была не такой жидкой. Иногда в ней было немного кукурузной крупы.

В этом бараке собрали специалистов, которые могли когда-нибудь понадобиться Рейху. Преимущественно, пленных инженерных специальностей. Петер сумел перевести сюда друга, отрекомендовав его выдающимся картографом и художником.

Изредка он приносил Дэвиду немного сушеных яблок, или сухарей, или кусочков сахара, случалось, даже бутерброд с маргарином, завернутый в газету. Но Дэвид видел, что Петер боится, как бы кто-то из сослуживцев не узнал, что он подкармливает заключенного.

И все же об этом скоро узнали.

Сосед по нарам, увидев, что Дэвид грызет сухарь, доложил суровому капо:

– Ноль пятьдесят шестой вошел в доверие к одному из ваших солдат, господин надзиратель! У него теперь часто бывает дополнительная еда!

С этого момента встречи с Петером стали совсем редкими и короткими. И все же друг старался не дать Дэвиду умереть.

Однажды утром солдаты санитарной команды протащили за ноги два трупа. Может быть, это были живые люди, потерявшие сознание или упавшие от слабости. В одном из них Дэвид узнал Боба. Голый по пояс, темнокожий, длинный – высоким сейчас назвать его было нельзя, как может быть высоким человек, которого за ноги волокут по земле!

Ранним утром над бараками сгустились серо-фиолетовые тучи. Гремел отдаленный гром. Дэвиду стоило огромного труда подняться с нар. После контузии любое изменение погоды вызывало у него слабость, дрожь в коленях, сильную головную боль и головокружение.

Когда узники, выпив по кружке тепловатой воды с кусочком липкого серого хлеба, выстроились перед бараком, унтер-фельдфебель, сообщавший о том, какие работы им предстоит выполнять сегодня, неожиданно выкрикнул номер Дэвида:

– Ноль пятьдесят шестой! Сюда.

Он так надеялся, что это Петер опять придумал что-то для облегчения его существования! Но оказалось все наоборот.

Его повели за бараки, в кирпичный дом, у крыльца которого стоял автомобиль. В этой машине, иногда проезжавшей мимо, обычно рядом с шофером восседал гладкий лысый толстяк с полковничьими погонами.

Конвоир грубо втолкнул Дэвида в прокуренный темный коридор. Одна из дверей была приоткрыта. Дэвид увидел в кабинете за столом со стопками бумаг лысого полковника. Напротив стояла стройная красивая женщина в военной форме с погонами унтер-фельдфебеля, но без головного убора. Белокурые локоны опускались на плечи, наполовину прикрывая погоны.

«Волосы, как ветер», – подумал Дэвид, невольно любуясь ей. Он несколько раз видел немецких женщин-военнослужащих, и у всех волосы были либо коротко острижены, либо аккуратно убраны на затылок. И все носили пилотки. А эта будто бы демонстрировала свою красоту, и, видимо, ей это позволялось.

Конвоиры замерли по стойке смирно у двери.

Едва покосившись на стоявшего перед ним узника, полковник откопал одну папку из стопки, раскрыл и, пробежав глазами какой-то листок, щурясь от сигаретного дыма, спросил:

– Где ты работал до войны?

Переводчица задала этот вопрос по-английски, и Дэвид подумал, что такого мелодичного, приятного голоса он не слышал со времени прощания с миссис Фогель.

– На торговом судне матросом, – ответил он с небольшой задержкой.

– А картографом? Это уже во время войны? Где тебя обучали?

Голос переводчицы завораживал. Дэвиду казалось, что она смотрит на него, худого, изможденного, страшного, и уж конечно, не благоухающего весенними ароматами, приветливо, может быть, даже ласково.

– В городе Сан-Диего… Но я просто рядовой… Я не занимался в армии картографическими работами.

Полковник, выслушав перевод, усмехнулся:

– Американцы такие дураки, что используют выдающегося картографа для работы саперной лопатой? И за что же ты получил медали ВМФ и корпуса морской пехоты? За умение поворачиваться в строю по команде? – Видимо, вопрос показался лысому остроумным, потому что он захихикал, похрюкивая.

– Господин полковник, но я не выдающийся… Я кое-как окончил курсы в Сан-Диего…

Голос эсэсовца приобрел металлические нотки, а переводчица нежно проворковала:

– Господину полковнику про тебя вообще ничего не интересно. Ему интересно увидеть карты, над которыми ты работал. И если ты еще раз позволишь себе отказаться, он будет вынужден прибегнуть к крайним мерам.

– Но я действительно не… Я не работал с картами… Я был контужен и многого не помню…

– Тебе придется вспомнить. Пока не поздно. – Голос ее звучал все так же нежно. – Присядь за соседний стол. Сейчас принесут письменные принадлежности.

Полковник встал из-за стола, приблизился к Дэвиду и что-то грозно прорычал. А переводчица все с той же ласковой интонацией произнесла:

– По памяти ты нанесешь на карту все то, над чем работал в последний раз. И упаси бог фокусничать.

Дэвиду было трудно стоять. Голова болела и кружилась нестерпимо. Все плыло перед глазами. Он кивнул и сел за стол. В больной голове смутно мелькали, выстраивались и растворялись карты, схемы, проекции, ориентиры… Он действительно многое забыл и абсолютно не понимал, чего от него хотят. Начал чертить какую-то неопределенную схему, старательно отмечая в ней координаты каких-то точек, выходы километровых линий и минутных делений. Немножко подумав, стал наносить обозначения улиц и домов какого-то несуществующего города, извилистую линию выдуманной реки, наивысшие точки горной гряды и прочую белиберду. Полковник между тем, явно нервничая, переходя порой на крик, довольно долго говорил с кем-то по телефону. Оглянувшись на переводчицу, Дэвид заметил, что у нее испуганные глаза, а губы дрожат. Видимо, она услышала что-то очень неприятное.

Закончив разговор, толстяк несколько раз выругался, а затем заглянул Дэвиду через плечо:

– Что это? Это карта какого-то города?

– Да… Это город… Э-э-э… Мэрисвилл…

Тут Дэвид и без переводчицы все понял. Злобный рык перекрыл нежное бормотание девушки, сквозь него долетали обрывки слов:

– Грязный щенок… Морочить голову… Принимаешь за идиота… Встать!

Преодолевая головокружение, Дэвид поднялся с места и повторил:

– У меня контузия… Я не помню…

Первый же удар свалил его на пол. Он на короткое время потерял сознание и, приходя в себя, не мог преодолеть сильнейшую слабость. Его облили водой и попытались поставить на ноги, но он совсем не мог стоять. А лысый свирепел. Его выкрики оглушали Дэвида. Девушка, не меняя приветливого выражения лица, сообщала несчастному эпитеты, которыми награждал его полковник. Дэвид закрыл глаза: «Хоть бы уж убили поскорее…»

Избиения показалось эсэсовцам недостаточно.

– Стоять не можешь?! – орал толстяк. – Научим! Ну-ка, приколотите его к полу, чтобы забыл, как прикидываться!

На этот раз сознание покинуло его надолго. Он пришел в себя от грохота выстрелов и возбужденных голосов. Удивился: «Разве я не умер?» Кто-то спросил:

– Очнулся, парень? Вот молодец!

Этот кто-то поил его водой, поддерживая ладонью под затылок. Ему показалось, что это Боб. Они с Бобом куда-то пошли, и идти было легко. Он будто летел по воздуху. Но почти сразу понял, что это просто больной бред. Боба нет, и он сам никуда не идет, его несут, кажется, на носилках, при этом спрашивают о чем-то по-английски. Каждое слово давалось ему с огромным трудом, будто язык был чужим, как и все тело. Он кое-как произнес:

– Петер? У тебя есть сушеные яблоки?

– Какие-то яблоки спрашивает… – сказал кто-то, и ему ответил другой:

– Он же голодный!

– Яблок нет, – голос был незнакомый, – а вот есть шоколад.

Это было ни с чем несравнимое наслаждение! Кусочек сладкого шоколада во рту… Он на минуту забыл и о боли, и о головокружении. Обо всем забыл. Даже застонал от удовольствия. И вспомнил вдруг, что доктор Лю запрещал ему есть шоколад…

Потом опять был вагон. Только на этот раз вдоволь поили водой и давали понемногу какую-то полужидкую еду. Но его измученный организм уже не желал жить.