Селение в резервации с трех сторон окружали высокие красные скалы. С южной стороны за ними пролегала аризонская пустыня, а с запада вплотную подступал сосновый лес, который именовался Парком Пондероза. Ранними утрами прохлада пронизывалась громким хриплым чириканьем кактусовых крапивников, заливистыми трелями мухоловок и пронзительными криками шебутной громкоголосой сойки-джей. В жаркие дни воздух наполнялся острым ароматом хвойной смолы.

Малыш рос бродячим. Стоило ненадолго упустить его из вида, как он исчезал. Мать вылавливала его то на берегу ледяного озера, то на дороге, то на самом краю обрыва. Но чаще всего он спускался узкой каменистой тропинкой на дно каньона, иногда засыпал там, иногда подолгу сидел неподвижно, рассматривая рисунки предков на скальных камнях.

Вот неспешно бредет стадо диких коз. Вот летят над ними быстрокрылые птицы. А вот за камнем подкарауливает добычу охотник с луком и меткими стрелами. Вот уже козы мчатся прочь, задирая рогатые головы, пропуская в середину стада маленьких козлят. Звонкие осколки камней выстреливают из-под копыт. А вот молодой козлик с пробитой шеей падает к ногам охотника. Будет чем кормить женщину с длинными косами и ее озорных детей, что бегают среди кустарника… Будет что принести шаману за то, что он камлал об удачной охоте!

Вот койот мчится наперерез пустынному кролику, а сверху над ним кружится ястреб, не успевший схватить добычу первым.

Вот шаман с большим бубном бьет в него колотушкой. Гулким эхом отзываются в скалах грозные удары. Вот воины, стоящие вокруг, подняли вверх свои мечи и копья. Женщины поодаль тихонько плачут перед разлукой. Они провожают мужей и сыновей в далекую землю за богатой добычей. Над их головами плачут беспокойные сойки…

– Дэвид! – кричит мать, с трудом протискиваясь в узкую щель, куда только ребенок проходит свободно. А она беременна: скоро у нее родится еще один сын. Может быть, он не будет таким бродяжкой!

Мальчик нехотя возвращается к матери. Он мог бы затаиться за камнем, где его никто не найдет, но он голоден, поэтому идет за матерью домой, где его накормят печеной тыквой с фасолью и кукурузой, а к горячему кофе дадут кусочек сладкого сливового пирога.

А на следующее утро он убегает снова. Его ждут охотник, шаман, воины, ждут койоты, дикие козы, стремительные птицы, робкие кролики, нарисованные на скалах древними предками…

– Сын совсем отбился от рук, – сказала мать, обращаясь к пастору. – Вчера он чуть не убил нашего кота всего лишь за то, что тот поймал какую-то птицу. Но кот есть кот, он не может не ловить птиц!

– Миссис Паладин, успокойтесь! У мальчика доброе сердце, он пожалел несчастную пташку… Ребенку тяжело смотреть, как умирает живое существо, которое только что порхало и пело песенки…

– Но он еще и притащил эту грязную птицу в дом! А когда я выкинула ее, устроил скандал и убежал ее искать! Весь день его не было, и в школу не пошел! Вечером мы с мужем нашли его в зарослях колючек, где он устроил гнездо для этой своей птицы. Лежал на животе, прямо на камнях и о чем-то с ней говорил… Я была вынуждена позволить взять ее домой. Слава богу, сегодня утром она улетела!

– Опять не посещал школу? Вот за это должно последовать наказание! Решайте, миссис Паладин! Он ведь уже не в первый раз не приходит на уроки!

– Святой отец, мой муж говорил с ним. Он обещал исправиться. Впрочем, он обещает это не впервые. Вот у дочери совсем другой характер. Бетси прилежная и скромная девочка. Правда, в последнее время она слишком увлечена рисованием и требует новые краски.

– Я видел ее рисунки. Наивно, но очень мило. Дэвид ведь тоже хорошо рисует.

Мать пожала плечами:

– Я его мазней растапливаю плиту…

Дэвид сидел на краю обрыва, свесив вниз ноги и покачивая правой в грязном ботинке с болтающимся шнурком. Перед ним простиралась аризонская пустыня с торчащими тут и там кактусами сагуаро, косматыми юкками и островками колючего кустарника. Глубоко внизу текла река. За ней возвышались издалека похожие на смятую красно-коричневую бумагу скалы каньона.

Когда мальчик был помладше, он думал, что, если взобраться на вершину скалистого утеса, оттуда можно увидеть море. Несколько раз он пробовал сделать это и всегда сожалел, что ему не хватает ловкости. Дважды срывался, но падал удачно, умудряясь не переломать кости.

Сейчас он знал, что море далеко. И чтобы до него добраться, нужно пересечь пустыню Сонору и мексиканскую границу. Он твердо знал, что когда-нибудь сделает это.

За его спиной стояли младшая сестра и ее верный рыцарь, шестилетний Айван. К его поясу был привязан деревянный кинжал, выструганный для него Дэвидом.

Мать отправила детей за старшим сыном, и он знал, что ничего хорошего ему это не сулит. Дети боялись подходить к обрыву. А еще они знали, что Дэвиду на пути лучше не попадаться. Поэтому стояли поодаль и время от времени начинали скулить:

– Дэвид… Пойдем домой… Дэвид… Мама велела…

Он не обращал на них никакого внимания. Он думал о том, как все-таки доберется до моря, и тогда… там… Там ждет его жизнь, полная приключений и открытий, звон монет, загадочные чужие города, красивые светловолосые девушки, незнакомые сладкие кушанья… И пусть придется преодолеть штормы и штили…

– Дэвид! Вот ты где! Почему мне каждый раз приходится искать тебя? Я послала за тобой детей, теперь не могу дождаться ни их, ни тебя! И завяжи шнурок!

Мать не боялась подходить к краю обрыва. Она была женщиной дине из рода птицы джей, ей ли бояться высоты! Роста она была маленького, быстрая и легкая, как птица. Младших детей она никогда не била, даже рассердившись на их баловство, прикрикнет, в крайнем случае. А Дэвиду в гневе могла влепить затрещину, да так, что у него потом полдня звенело в голове. И все-таки это было лучше, чем длинные, похожие на проповеди, нотации отца с живописанием ада и адских мук.

Отец был белым миссионером, священником. Даже в сильную жару он носил пиджак и черную шляпу, прикрывавшую блестящую лысину. Он приходил поздно, и Дэвид старался улечься спать к этому времени, чтобы избежать разговора с ним. Но если отец узнавал об очередной шалости непутевого сына, то приходилось выслушивать его рано утром, до школы. В это время Дэвид должен был стоять, опустив голову, и молчать. На самом деле он совсем не слушал отца, а терпеливо ждал вопроса о том, все ли он понял и собирается ли исправиться. Услышав ответ, отец удовлетворенно кивал и, похлопав по плечу, отправлял учиться.

Единственный, кого Дэвид считал справедливым, был мамин брат Фил. Высокий, широкоплечий парень с загорелым до шоколадного оттенка лицом и крепкими большими руками. Он работал водителем в Прескотте, перевозил строительные грузы, и несколько раз в год его дорога лежала через резервацию. Фила здесь хорошо знали, и он мог беспрепятственно ездить по резервационным грунтовкам, оставляя за кормой своего тяжелого грузовика пышные тучи едкой матовой пыли.

Дэвид со всех ног мчался навстречу, когда случалось издали заметить автомобиль Фила. И не только потому, что в этот день на столе неизменно стояло пиво в зеленых бутылках, блюдо восхитительно пахнущей жареной свинины и сливовый пирог. Фил каждый раз привозил небольшие подарки: сладости, игрушки для Айвана, простенькую бижутерию для Бетси, дешевые мексиканские сигары, какие-нибудь сувенирчики, а Дэвиду журналы, на лощеных страницах которых были фото различных судов – военных, торговых, рыбачьих.

Но самым важным было то, что поздним вечером, расположившись на жестких матрасах в тесной детской, стены которой были увешаны иллюстрациями кораблей и рисунками, а на подоконниках красовались примитивные модели суденышек, вырезанные Дэвидом для брата и сестры, они с Филом, перешептываясь, дожидались, когда уснут младшие, и Фил начинал рассказ о своих дорожных приключениях.

– Фил, расскажи о море!

– Я ведь уже рассказывал тебе…

– Пожалуйста, Фил, расскажи еще!

– О, Дэвид, ты даже не представляешь, какое оно огромное! Если ты сядешь в лодку и доберешься до горизонта, там опять будет море! И ты снова поплывешь до горизонта, и снова, и так тысячу раз, а оно не кончится! Оно сияет белым, синим и золотым светом, играет с солнцем, если не сердится. Но если оно рассвирепело – о, это страшно! Оно становится черно-сине-серым, бесится, завывает как тысяча волков, грохочет как тысяча громов, а его волны в десять раз больше вашего дома!

– Отчего же оно так сердится?

– Я думаю, оттого, что моряки и рабочие верфи иногда плюют в него. Ты же помнишь, старейшины Динета говорят: нельзя плевать на землю, на траву и на цветы… В море тоже нельзя плевать. Если ты когда-нибудь доберешься до моря, помни об этом!

– Отвези меня к морю, Фил! Я никогда не стану плевать в него!

– Подрасти немного, Дэвид. Я тебя отвезу, когда ты станешь постарше.

– Но я не хочу ждать! Я хочу увидеть море завтра!

– Давай-ка немного поспим, малыш. Завтра мне рано утром в дорогу, а тебе в школу. И напрасно ты выпил все остатки моего пива. Тебе еще рано.

Утром Дэвид и Бетси забирались в кабину, а Айван стоял рядом и ревел в голос: ему еще рано было учиться, но он страстно мечтал об этом!

Фил подвозил Дэвида и Бетси к школе, а когда уезжал, сверстники с завистью смотрели, как он, прощаясь, пожимал руку мальчишке будто взрослому своей здоровенной смуглой рукой и приветственно выставлял ладонь в открытое окно машины, а на прощание сигналил. Младшие школьники, сбившись в стайку, махали ему руками и кричали: «До свидания! Приезжай еще!» – будто он приезжал к ним. И счастливо прыгали, когда звонкий сигнал раздавался снова.

Пока учитель рассказывал об англо-бурской войне, Дэвид пастельными карандашами на тетрадном листе нарисовал море.

Дома он повесил рисунок на стену детской, приколов булавкой к старым обоям. Бетси и Айван выразили восхищение, и малыш потребовал, чтобы рядом висел и его шедевр, накаляканный непонятной смесью красок и слегка помятый. На вопрос, что изображено, Айван уверенно отвечал: «Море!»

Мать разожгла их рисунками плиту. Айван тут же намазал новый шедевр, а Дэвид перестал разговаривать с матерью и только угрюмо бурчал в ответ на ее вопросы. Дети умудрялись разговорить его, иногда он им даже улыбался. Правда, при случае мог дать подзатыльник Айвану или слегка щелкнуть по носу Бетси.

В этот раз Фил привез ему нож. Очень остро отточенный, с удобной рукояткой и ножнами, из которых при небольшой тренировке удобно было молниеносно его выхватывать. Такой нож назывался у индейцев «хвост фазана». Дэвид давно мечтал о нем – это была не игрушка, а настоящая вещь настоящего мужчины.

Они ушли на пустырь, где росли большие деревья, и Фил показал Дэвиду, как надо бросать «хвост», чтобы он вонзился в ствол. Хвалил:

– Точен твой глаз, малыш, и рука твоя сильна!

Не мог же он догадаться, предположить, что освоивший эту науку парень метнет клинок прямиком в сумку почтальона, и высыпавшиеся оттуда купюры будут подхвачены ветром, да так удачно, что несколько из них прилетит прямо в карман Дэвида. А потом его за шиворот приволокут в участок и быстро подыщут ему местечко в тюрьме для несовершеннолетних. Правда, нож он успел надежно спрятать, а на суде сказал, что потерял его.

О, в тюрьме парня научили многому!

В первый день такой же обитатель резервации, долговязый бандит Джек Скайсон, считающий себя в тюрьме старожилом, решил поиздеваться над новичком. Для начала он сунул Дэвиду в руки швабру и процедил сквозь зубы:

– Вымой-ка хорошенько пол!

Дэвид не размышлял ни секунды – крепко ударил Джека шваброй в грудь. Парни покатились по полу в дикой схватке, и хотя Джек был крупнее и сильнее, зато Дэвид действовал в драке стремительно, как учил Фил.

Когда их растащили, у Джека кровоточила рана на подбородке и мочка уха была полуоторвана, а Дэвид не мог пошевелить вспухшей правой рукой с выбитыми пальцами.

Воспитатели-надзиратели, не разбираясь в причинах драки, наказали обоих. Несколько дней Дэвид провел в бетонной коробке карцера, и это было самое мучительное время его жизни. Потом еще долго враги косились друг на друга, но Джек больше не задевал новичка.

В «детской» тюрьме по воскресеньям разрешали свидания с родителями. Мать привозила бутылочки с прохладной колой и куски пирога, завернутые в рисунки Айвана.

– Привезла бы лучше пива! – ворчал Дэвид.

– Разве ты не знаешь, дурачок, что передачи проверяют! А даже если бы не проверяли, пиво я бы не понесла: рано тебе еще!

Через четыре месяца, как раз ко времени прилета птиц, Дэвида выпустили. У Джека срок был намного больше, причем он попадал за решетку не в первый раз, чем очень гордился.

Шестой класс Дэвид все же кое-как окончил. Мальчишки в школе смотрели на него с уважением: каникулы он провел в тюрьме!

Он не бросил школу только потому, что Фил выбил из него обещание продолжать учебу. Тогда на следующих каникулах он отвезет его к морю в Калифорнию. Ненадолго. И калифорнийский рай снился Дэвиду ночами.

Как-то он принес в школу нож, и учитель попробовал отобрать его силой. Но парень успел чиркнуть кончиком «хвоста» прямо по груди соперника, да так ловко, что перерезал пополам его галстук. Связываться с хулиганом никому больше не хотелось. А сверстники стали еще больше уважать парня и завидовать его ловкости и наглости. Особенно откровенно восхищались другом живущие по соседству Том Медвежонок и Чак Альпинист.

Медвежонок был и сам не прочь подраться лишний раз, да только побаивался отца, одного из вождей Динета, строго следившего за своими сыновьями и за всем юным поколением резервации. Куда денешься: с вождями считались даже самые отъявленные, прирожденные нарушители законов не только родного племени, но и всего американского общества.

Худенький, шустрый Альпинист в драке предпочитал, раздразнив, разозлив соперника умением мгновенно уклоняться от ударов, показать еще и свою необыкновенную резвость. Догнать его не могли ни ровесники, ни старшие парни, ни друзья, ни враги. Любой забор он преодолевал мгновенно, казалось, что он его просто перелетает. А если на пути попадалось дерево, мог взобраться на самый верх, как белка, едва касаясь ветвей. За это его Альпинистом и прозвали.

Мальчишки бесконечно устраивали тренировочные спарринги. Случалось, забава перерождалась в ссору, но до серьезных столкновений не доходило. Они оба были немного старше Дэвида, которого чаще называли по-индейски, по названию рода его матери – Джей. Дружили с раннего детства и были почти неразлучны: Дэвид, Медвежонок и Альпинист. Правда, Дэвид любил иногда уединиться, помечтать в одиночестве… О чем? Конечно, о море.