Потом была жизнь под оккупацией.

Французская армия была неспособна оказать фашистам серьезное противодействие.

Немцы преодолели линию Мажино, обойдя ее с севера, со стороны Бельгии и провели свои танковые дивизии через Арденны, не встретив настоящего сопротивления, – по выражению журналистов, прошли, «как нож сквозь масло».

С июня 1940 года Париж управлялся военными чиновниками вермахта. Впрочем, оставили в правительстве коллаборационистски настроенных французов. Вероятно, это были как раз те, что боялись за свою шкуру.

Правительство переехало на юг Франции, в небольшой город Виши.

На улицах изредка появлялись люди, на одежде которых были нашиты желтые шестиконечные звезды. Такие же Кандинские увидели на платьицах маленьких соседок Эммы и их родителей. Даже на фланелевой рубашечке малыша светилась звездочка.

– Желтый цвет не всегда бывает праздничным… Его сумасшествие настигло национал-социалистов. И это только начало… – с горечью произнес Василий.

А вскоре вся большая еврейская семья исчезла. Эмма, рыдая, задыхаясь от слез, рассказала, что их увели солдаты. Туда, откуда не возвращаются…

Почти четырнадцать тысяч евреев Парижа и его предместий закончили дни в самом страшном концентрационном лагере – Освенциме. Среди них была шумная семья Гирша и Бейл. Все, включая старого дедушку и маленького Мойше… Просто за то, что родились евреями…

Прежде, чем исчезнуть навсегда, к Эмилии и Пьеру успела зайти бледная, Бейл, взгляд которой был полон страдания.

– У меня осталось довольно много муки, – сказала она. – С собой не унесешь. Возьмите ее себе.

– Когда вы вернетесь… – глотая ком в горле, начала Эмма, но Бейл перебила ее:

– Если кто-то из нас вернется… – и достала из кармана фартука измятую бумажку: – Здесь рецепт пирожков. Самый лучший.

Она грузно спускалась по лестнице, ступеньки поскрипывали под ее ногами, и это было похоже на страдальческие стоны…

Квартиры обеспеченных евреев заняли офицеры СС и вермахта. Но тесное жилище Гирша и Бейл им не приглянулось. Двое явившихся для обследования солдат быстро покинули его, брезгливо морщась и досадливо сплевывая. Эмма облегченно вздохнула и перекрестилась.

Настало крайне тревожное время. Париж стал открытым городом. Это значит, никто не защищал его.

Население, уменьшившееся в результате стихийной эвакуации в несколько раз, было вынуждено обслуживать гитлеровцев. С девяти часов вечера был объявлен комендантский час, превративший ночной Париж в темный одинокий город.

Одно из красивейших зданий Парижа, отель «Лютеция» стал штабом абвера. Повсюду появились надписи на немецком языке. На дверях всех магазинов и кафе вывесили таблички: «Евреев здесь не обслуживают». По городу пронесся слух, что хозяина одной из общественных бань застрелили только за то, что такой надписи на дверях его заведения не было.

Маршал Петен, возглавивший правительство вишистов, обратился к соотечественникам с воззванием:

«Во имя сохранения Парижа мы должны прекратить сопротивление. Превращение города в руины не решит нашу проблему. Нельзя допустить разрушения».

Вовсю цвели каштаны, и белая сирень отцветала на бульварах, будто и не было войны, будто вслед за благоуханной весной придет счастливое лето…

Колонны немцев шагали по центральной части города.

Из громкоговорителей на немецких военных машинах неслись требования к парижанам не покидать свои дома. Через короткое время флаг со свастикой уже развевался над Триумфальной аркой, а по Елисейским полям и авеню Фош под оглушительный оркестр маршировали гитлеровцы. Рядом перебегали с места на место немецкие военные журналисты и фотографы. Уставившись в камеры, широко и прочно расставив ноги, торчали в кузовах грузовиков операторы кинохроники. Ради них, пишущих и снимающих, и был устроен весь этот парад-алле. Мир должен был знать: Париж покорен.

На автомобиле с открытым верхом в город въехал Адольф Гитлер. На заднем сиденье машины расположились давние знакомые Кандинского, архитектор Альберт Шпеер и скульптор Арно Брекер. Оба немца много лет прожили в Париже и хорошо знали город и окрестности. Они повезли нового хозяина Франции осматривать достопримечательности: Эйфелеву башню, оперный театр, могилу Наполеона, на которую Гитлер возложил букет живых цветов, услужливо заготовленный для него Шпеером.

И, наконец, квартал Монмартр.

Кавалькаду автомобилей в окружении шустрых репортеров художники увидели издалека. Машины остановились поодаль, и из первой вышел офицер в фуражке с высокой тульей, с черными усиками под носом. Рядом встали двое гражданских, одетых в строгие костюмы с галстуками – Брекер и Шпеер. Автоматчики заняли позицию позади троицы.

Звание офицера издалека рассмотреть было невозможно, но ни у кого не вызывал сомнения его высокий статус.

Он остановился у витрин импрессионистов, задал несколько вопросов и прошел дальше. Почти приблизился к Жантерэ и Кандинским. Видимо, ни одно произведение на всем Монмартре не произвело на него особого впечатления.

Наблюдая, как к ним приближается вождь нацистов, Василий с неприятным чувством ожидал его реакции на свои «дегенеративные» картины. Но тот и не собирался осматривать весь Монмартр. Не дойдя с десяток шагов до Кандинского, повернулся и зашагал в противоположном направлении. Автоматчики следовали за ним на расстоянии двух метров.

– Не захотел наши посмотреть… – произнес Люк.

– Вот и хорошо, – ответил Кандинский, уже понявший, кто посетил Монмартр.

– Это, наверное, один из главных немцев? – спросил, задумчиво глядя вслед удалявшейся процессии, Люк.

– Самый главный, – ответил Василий. – Это Адольф Гитлер. Вы знаете, Люк, он ведь тоже художник. Только теперь ему не до живописи.

Люк удивленно вскинул брови…

Гитлеровцы зачастили в Нёйи-сюр-Сен с бесконечными проверками документов. Кандинские предъявляли паспорта, и патруль с извинениями удалялся. Василий понимал, какие преимущества дает ему сейчас немецкое гражданство и каждый раз благодарил Нину за ее осмотрительность и неторопливость. Иногда его спрашивали о причине переезда во Францию. В большинстве случаев достаточно было самого простого объяснения:

– Я художник…

А Нина без устали занималась добыванием еды. Она вспоминала, как на промерзшем московском рынке меняла свои платья на бычьи хвосты и свиные шкурки, как варила из этого добра суп с ароматными травами, и получалось вполне вкусно и сытно…

В Париже легче было достать какие-то овощи, картофель, иногда булочки или рогалики из обдирной муки. Молоко стало редкостью, а о мясе и вообще забыли.

Она спрашивала мужа:

– Васик, милый, я не понимаю… Куда все делось?! Куда делись продукты? Почему нельзя ничего купить?!

– Это, надо полагать, результат действия контрибуции.

– А я думаю, это результат того, что все выкупают немцы! Ты же видишь, сколько их с тюками и деревянными ящиками шныряет по городу! Это посылки, которые они отправляют к себе в Германию.

– Да, и это тоже. Сейчас для них очень выгодный курс марки по отношению к франку.

– И как ты думаешь, сколько это будет продолжаться?

– О! Контрибуцию платят десятки лет!

Вдруг Кандинского пригласили в департамент сельского хозяйства. Посыльный был тороплив и, вручив желтовато-серую казенную бумажку, ушел раньше, чем его спросили: что это? зачем?

Оказалось, что всем гражданам Германии, живущим во Франции, раз в неделю положен продуктовый паек, состоящий из пары банок консервов, пакета крупы, коробочки розового драже или небольшой плитки самого дешевого шоколада и бутылки красного вина.

Кандинские делились с Эммой и угощали ее вином.

Они редко видели ее мужа. Под большим секретом Эмма призналась им, что очень волнуется за него, так как Пьер занимается формированием подразделений французского Сопротивления и каждую минуту находится в опасности.

Она перебирала, перечитывала множество газет на французском, на английском и на немецком, выискивая нужные материалы. Русские газеты перестали поступать в библиотеку, но один-два экземпляра все-таки просачивались, и она ловко припрятывала их для друзей.

Страшные новости узнавали от нее Кандинские. Она подробно рассказала о расстреле студентов, пришедших стройной колонной с трехцветным флагом к Триумфальной арке, чтобы отметить годовщину победы Франции в Первой мировой. Их было несколько сотен. Возглавивших колонну расстреляли, остальными занялось гестапо.

На центральный стадион Парижа, на велодром, после облавы согнали тринадцать тысяч евреев и несколько дней держали там под палящим солнцем без еды и воды. Затем часть отправили в концлагерь Дранси, а остальных увезли в Освенцим.

Эмма умела разобраться в событиях, умела отличить правду от победной лжи, описание реальных событий от журналистских выдумок и фантазий. Кандинский называл ее самым достоверным источником информации. Он знал: доверять официальной прессе и вообще глупо, а уж в период военных действий тем более, в особенности на оккупированных территориях.

Эмма рассказывала последние новости, и они долгое время были неутешительными. Она сообщала вести сквозь еле сдерживаемые слезы: войска Гитлера вошли в СССР и быстро захватывают город за городом, область за областью. Вот уже они на подступах к Москве, которую яростно защищают регулярные войска и ополченцы.

Вначале Гитлер кричал, что окончательная победа близка и Москва очень скоро будет взята. Он рассчитывал справиться с ней так же легко и быстро, как с Парижем. Не тут-то было! Русские свою столицу не сдавали.

До ближайших окраин Москвы немцам оставалось не более трехсот километров. Казалось бы, для танков и моторизованной пехоты расстояние пустяковое. Но здесь гитлеровцы споткнулись. Споткнулись о железное упорство, сплоченность и героизм Красной армии и всего населения. К тому же сама природа, казалось, встала на сторону оборонявшихся: сначала дожди, а позже морозы помешали гитлеровцам почувствовать себя хозяевами на русской земле. Для красноармейцев такая погода была привычной. Русские знали, как пережить зиму.

Операция «Тайфун», так тщательно разработанная немецкими военачальниками, заглохла в болотах в трех сотнях километров от столицы. К середине зимы Гитлер признал поражение в этой битве.

Увенчанный многочисленными победами и увешанный наградами генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич позорно провалил наступление и был отстранен от участия в военных действиях. До французских журналистов доходили слухи о том, что Гитлер в обычном своем нервном состоянии напомнил бравому генералу о том, как ждал и не дождался ключей от Москвы великий Наполеон.

Потом был Сталинград. Самая кровопролитная битва в истории казалась нескончаемой. Она длилась более двухсот дней.

Каждое утро Кандинских начиналось с прослушивания радио. Победных реляций, звучавших между маршевыми песнями, хватало. Но что-то уж слишком долго топтался на берегу Волги грозный вермахт, поэтому всем было ясно, что торжественные речи немецких политиков и военных не более чем стремление выдать желаемое за действительное.

Наконец Эмма тревожным возбужденным полушепотом стала рассказывать о переломе в войне и продвижении Красной армии на запад.

Однажды Нина увидела, что у ее мужа, всегда такого твердого, сдержанного и спокойного, появились слезы на глазах, и он взволнованным голосом тихо попросил Эмму перевести статью о Сталинградской битве из «Юманите». К этому времени они с Ниной и сами хорошо освоили французский, но Эмма умела быть очень выразительной, ее голос увлекал, особенно когда она говорила о победах русских.

19 августа две тысячи французов с боем ворвались в здание главного полицейского управления и подняли над ним трехцветный флаг.

Летом сорок четвертого, когда войска Великобритании уже вступили на территорию Бельгии и Франции, Адольф Гитлер потребовал во что бы то ни стало удержать столицу Франции, а если это невозможно, разрушить ее до основания. Но у коменданта Парижа генерала вермахта Дитриха фон Хольтица дрогнула рука. Он отказался выполнить приказ и не позволил заминировать город.

25 августа американские войска при поддержке дивизии Леклерка вошли в Париж. Французы горячо приветствовали их. Казалось, все население страны собралось на Елисейских полях. Отряды Сопротивления спешили на помощь де Голлю. Но и фашисты не собирались быстро сдаваться. В одном из боев на улицах Парижа был тяжело ранен Пьер Буше. Он потерял много крови, но выжил. Выздоровление его было долгим и трудным. Эмма, бледная, похудевшая, с темными кругами под глазами, иногда просила Кандинских побыть с ее мужем. Она боялась потерять работу и не могла ее бросить даже в такое время.

Пьер, хотя и был очень слаб, вдохновенно рассказывал о подготовке восстания, о том, какие люди окружали его, и не раз упоминал в разговоре о Жорже Генгуене, бесстрашном, отчаянном и неуловимом для гестапо.

К зиме сорок четвертого вся Франция была освобождена.

Иногда Василий подолгу не хотел двигаться. Включал радио, усаживался в плетеное кресло и внимательно слушал, глядя в одну точку. Советская армия делала большие успехи, и теперь об этом открыто говорили по радио и писали в газетах. Вот и в это утро он был задумчив и спокоен. Нина присела рядом, провела ладонью по его руке. Он будто ждал ее внимания.

– Нина, – сказал он тихо, – милая моя! Понимаешь, так уж случилось, что все могилы моих предков на разных кладбищах… Иногда мне кажется, что это нехорошо. Но что же делать!

Нина обняла его и прижалась губами к бьющейся на виске синеватой жилке.

– Зачем ты об этом, милый! Тебе надо отвлечься. Пойдем-ка, погуляем!

Они медленно шли по аллее. Легкий снежок кружил над головами, падал и таял, превращая мостовую в блестящую мозаику. Какая-то птица с жалобным криком перепархивала с ветки на ветку над их головами. Василий поднял голову:

– Посмотри, какое интересное сочетание черного, оранжевого и ярко-голубого… Я видел такую в России…

Но Нина не успела рассмотреть мелькнувшие в кроне дерева крылья…

Дома муж сказал:

– Что-то я не очень хорошо себя чувствую… Пожалуй, прилягу.

– Я поставлю самовар.

– Да, пожалуйста, будь любезна, Ниночка. Чай всегда помогает мне.

Он надел мягкую пижаму, укрылся теплым пледом.

Нина принесла поднос с чашками и сахаром.

И увидела, что он спит. Но почему-то дыхание его становилось то частым и шумным, то медленным, с тихим стоном. Он делал вдох и будто бы замирал. Она присела рядом на корточки, испуганно прислушиваясь. Осторожно положила руку ему на грудь. Прошептала:

– Васик! Васик, что с тобой? Тебе плохо?

Он не отзывался, дыша все медленнее…

Кандинского похоронили на кладбище Нёйи-сюр-Сен.

За гробом шли всего несколько человек. Сырой ветер разматывал шарфы и швырял в лица холодную морось.

В высоких кронах старых деревьев, жалобно вскрикивая, безутешно плача, металась птица с ярко-голубыми отметинами на крыльях и широкими траурными полосами среди оранжевого оперения…