Во Франции Кандинские обосновались в городке Нёйи-сюр-Сен. Нина не хотела жить в Париже, она искала обстановку, близкую к их недавнему прошлому. Что-нибудь наподобие маленького уютного Дессау.

Новое место их обитания не блистало роскошью. Это была небольшая квартира, окна которой выходили на каштановую аллею. Там было приятно гулять по вечерам, когда закатные лучи проникали сквозь резное кружево листвы в высоких кронах. Очень скоро новые хозяева сделали квартиру милой и уютной. Стены выкрасили в розовый цвет, на пол постелили ковры, повесили оригинальные гобелены, подобрали удобную мебель. Нина разложила на столиках белоснежные кружевные салфеточки, на них расставила изящные вазочки из стеклодувной мастерской.

Французский Нина, как и все ее русские сверстники, изучала в гимназии, но не говорила на нем свободно. Василий тоже постарался припомнить то, чему его когда-то учили. Но уроков французского у него было немного, в детстве родители заставляли налегать на немецкий.

Пришлось сесть за учебники, которые брали в библиотеке на соседней улице. Библиотекарша оказалась урожденной русской, москвичкой. Ее звали Эммой, Эмилией Буше. Она очень обрадовалась неожиданному появлению соотечественников, предложила кофе и долго обо всем расспрашивала. Вскоре они подружились и часто бывали друг у друга в гостях.

Дом ее находился неподалеку и был от порога до крыши увит виноградной лозой и актинидиями, нарядными, дающими приятную тень.

По соседству с Эмилией жила довольно многочисленная еврейская семья. Отец семейства месье Гирш сапожничал, его супруга мадам Бейл пекла и продавала на улице маленькие круглые пирожки кныши с картошкой и жареным луком или сладкие треугольные, которые почему-то назывались «ушки Амана».

Отец Гирша, старик с длинными седыми пейсами и неизменной газетой в руках, присаживался на скамеечку в тени виноградной лозы, читая, успевал смотреть за детьми, четырьмя девочками и мальчиком лет пяти. В их маленьком закрытом дворике всегда было шумно: песни, крики, смех, плач и визг.

Кандинские изредка заходили к Эмме и ее мужу Пьеру, работавшему переплетчиком. Приходилось плотно закрывать окна, иначе из-за шума звонких детских голосов нужно было почти кричать. И все же им нравилось бывать друг у друга в гостях. Пили кофе или красное вино, беседовали, вспоминали Россию.

Тихонько стучалась в дверь старшая дочка соседей, большеглазая длиннокосая Мариам, приносила на плетеном из лозы подносе пирожки, ровно восемь, по два на каждого, и быстро убегала.

Нужно было оформлять французские документы и отказаться от немецкого гражданства. Но Нина, часто вспоминавшая милый Баухаус, отчего-то надеялась, что все еще наладится и вернется на круги своя, и все уговаривала Василия повременить.

Картины плохо продавались, и Василий стал часто ездить в Париж, рассчитывая на Монмартре найти старых друзей, может быть, даже знакомых по «Синему всаднику».

В Париже его встретили достаточно холодно, что стало для него настоящей неожиданностью.

Попытка организовать выставку провалилась: за аренду зала цену, что называется, заломили от души. Но главное, во Франции к абстракционизму относились совсем не так, как ему хотелось, как он привык. Здесь в цене был импрессионизм, а абстрактная живопись отклика не встречала.

Самое неожиданное, казавшееся поначалу странным и непонятным, было то, что отношение местного населения к русским нельзя было назвать доброжелательным.

– А вы не знали? – горько усмехнувшись, сказала Эмма. – Да, все именно так! Здесь до сих пор помнят Бородино. Не удивляйтесь. Мне иногда приходилось очень непросто, хотя мой муж француз, коренной парижанин. Иногда хотелось все бросить и уехать в Москву. Даже понимая, что жизнь там намного тяжелее, чем в Париже. Если бы не поддержка Пьера, если бы не семейные узы…

– Но ведь не все такие? Кто-то добр к русским?

– Конечно, как и везде. У нас много друзей среди французов. И у вас появятся. И все же вы должны быть готовыми ко всему…

Нине не верилось. Но ей не раз приходилось убеждаться в правоте слов подруги. В магазине, в кафе, в аптеке, где она брала лекарства для мужа, она часто сталкивалась с неприязнью окружающих. Порой бедная женщина расстраивалась до слез.

Несмотря на неважное самочувствие – стало побаливать сердце, – Кандинский все еще пытался найти контакт и наладить добрые отношения с французской творческой элитой. Но однажды ему сказали:

– Вы ведь еще и русский?

И в голосе собеседника явно слышалась враждебность.

Было трудно доставать холсты. Но удалось купить увесистую пачку качественного немецкого картона. Правда, он был не слишком большого формата.

– Я попрошу Эмму, у нее есть связи… Она поможет достать холст, – сказала Нина.

– Нет, не беспокойся, родная, – ответил Василий, – мне нравится писать на картоне. Посмотри, по-моему, совсем неплохо!

– Очень неплохо! Но ты же хотел купить холсты!

– Ты знаешь, Нина, на картоне небольшого формата как-то легче пишется. Физически легче.

Нина с грустью подумала, что за последние годы во Франции ее Васик сильно сдал… Вот и седины намного больше, и эти морщины на шее… И голову держит не так высоко, как раньше…

Война с Германией казалась уже неизбежной, и ранней весной парижане начали подготовку к военным действиям. Траншеи перепоясали центральные площади и парки. Предполагалось, что в них можно будет укрыться от обстрелов и бомбежек.

Кандинский спешил на Монмартр с несколькими картинами, написанными на картоне. Несколькими днями ранее ему удалось договориться с владельцем частной галереи Анри Ноардье об их срочной продаже. Нина протестовала, но Василий считал эту серию не самой удачной, и она согласилась. Однако он вернулся домой с тем же грузом, с каким уехал из дома, потому что галерист вдруг отказался их брать.

– Я сейчас думаю, как уберечь то, что у меня имеется. Лувр не зря увозят из Парижа… Убедитесь сами, господин художник…

Произведения искусства Лувра – вероятно, самые значительные – выносили и упаковывали для эвакуации. Содержимое ящиков скрывалось. Никаких надписей, только номера!

Крылатую статую Победы осторожно спускали по деревянному настилу, который положили поверх ступеней, потом поднимали в грузовик. Архитектурные достопримечательности тщательно обкладывали мешками с песком.

Посторонних не подпускала близко охрана. Рядом с Кандинским, потрясенно глядя на происходящее, стояли еще несколько человек. Среди них он увидел знакомое лицо. Люк Жантерэ, молодой художник, один из немногих, интересующихся абстрактной живописью, подошел к Василию и пожал руку.

– Не верится, что мы на пороге войны, – тихо сказал он. – Неужели это случится?

– Политики считают, что это вопрос ближайших дней, – ответил Кандинский, купивший накануне свежий номер «Юманите».

– А ваша родина? Вы ведь из России? – спросил Люк.

– Русские руководители подписали с Германией пакт о ненападении. Но мне лично этот документ кажется ненадежным. Может быть, даже лживым. Нацисты уже показали себя. Не знаю, что будет с нами теперь… Они ведь считают наше искусство дегенеративным. Сегодня Ноардье отказался брать мои картины. Я думаю, именно поэтому. Хотя он сослался на другие причины…

– Ничего. Можно попробовать продать их самому на Монмартре.

– Вы знаете, я ведь не торговец. Ну, нет у меня этого таланта…

– Я понимаю вас, Василий. Я и сам не очень умею продавать и часто снижаю цену. А что поделаешь? Ведь надо на что-то жить и кормить семью! У меня двое маленьких детей. Шарлотта скоро пойдет в школу, а Луи нет еще и года.

Они поговорили, наблюдая за погрузкой ящиков с произведениями искусства, и Кандинский со своим нелегким непроданным грузом зашагал к автобусу, идущему в Нёйи-сюр-Сен.

Он все же решился воспользоваться советом молодого коллеги и вместе с Ниной отправился на Монмартр, неся все тот же связанный веревкой тяжелый картонный багаж и маленький складной стул.

Место нашлось – Люк, завсегдатай Монмартра, потеснился, и ближайшие соседи не возражали против присутствия новичка.

Нина быстро расставила картины на кирпичном пристенке, отошла, полюбовалась ими с расстояния нескольких шагов, вернулась и поменяла некоторые местами. Повторив эту процедуру несколько раз, наконец удовлетворенно кивнула и, улыбаясь, стала прохаживаться и изображать восхищение на лице. Она пыталась создать у зевак впечатление, что сама готова купить что-то.

Когда появились парижане, настроенные на общение с художниками, а может быть, и на приобретение картин, ее глаза блестели и губы цвели самой симпатичной из улыбок. Она заводила любезные разговоры, сообщала вдруг, что выбирает произведение, чтобы повесить в гостиной.

– Пожалуй, вот эту. Смотрите, какая она яркая и живая. Очень украсит стену в доме. Сразу будто солнышко в комнате появится! Что? Вам она тоже приглянулась? Нет-нет, я не уступлю! Хотя… Пожалуй, вот эта не хуже. Хорошо, я возьму другую… – Она говорила чуть громче, чем обычно.

Василий и Люк посмеивались, переглядываясь, а она входила в азарт. Удалось продать за неплохую цену две композиции Кандинского и солнечный пейзаж Жантерэ.

На Монмартре торговали печеными каштанами, а на рынке нельзя было найти ничего, кроме картошки и лука. Несколько сладких булочек взяли в кафе, которое продолжало работать, хотя меню и было очень скромным. Бутылка бордо, давно дожидавшаяся своего часа, дополнила прекрасный ужин.

На следующий день должна была состояться встреча с журналистом из «Юманите». Репортера интересовало, что думает о сложившейся предвоенной ситуации французская богема. Он выбрал нескольких художников разных направлений, в том числе Кандинского как представителя поколения, в сознательном возрасте пережившего войну, и уговорил их приехать на встречу.

Беседа была продолжительной и подробной, но журналист явно ожидал другого. Ему почему-то требовалось непременное восхваление руководства страны, а Кандинский, при всей своей аполитичности, считал, что действия его невразумительны. Впрочем, не все были согласны с этим.

На обратном пути пришлось обходить траншею, в которой яростно работали лопатами мужчины, голые по пояс, несмотря на прохладу.

Неожиданно перед Василием встал человек со строгим выражением лица и раскрытым блокнотом в руках, одетый в мундир сухопутных войск без знаков различия, из-под которого выглядывала обычная белая рубашка. Он вежливо поздоровался, а затем спросил, имеется ли документ, свидетельствующий об освобождении от обязательных городских работ. Это повергло Кандинского в недоумение: разве не видно, что он уже стар для такой работы?

– Я художник, передо мной стоят другие задачи. Да и возраст…

– Вы иностранец? Немец, может быть? – Он, конечно, догадался по акценту. Прищурился, глядя пристально.

– Нет, я русский.

– Русский… Германия готовится напасть на Францию. А русские между тем подписывают с немцами договоры и пакты… Обещают их не трогать! – Слова его звучали раздраженно-саркастически.

– Простите, я ничего об этом не знаю… Наверное, нужно купить новую газету…

– Ваш Молотов чуть ли не обнимался с их Риббентропом! С этим фашистом, наплевавшим на Версальский договор! Мы, французы, противодействовали его планам вооружения Германии. А вы, русские, идете на сделку с ним!

Василий хотел было сказать: «Я русский по происхождению, но уже много лет гражданин Германии», но спохватился и осекся, произнеся только первую часть фразы.

Мужчина, смягчив жесткий тон, произнес:

– Я понимаю, что лично к вам претензий быть не может. – Секунду помолчал и спросил: – А средства защиты на случай нападения Германии у вас имеются?

– Какие именно?

– Противогаз?

– Нет… – растерянно ответил Кандинский. – Вы полагаете, он мне нужен?

– Полагаю, скоро может понадобиться.

Он быстро написал на листке адрес, где выдаются противогазы гражданским лицам, и протянул Василию. Тот поблагодарил и поинтересовался, с кем имеет честь.

Это был Жорж Генгуэн, в дальнейшем самый страстный соратник генерала Шарля де Голля. Позже его назовут первым партизаном Франции, организовавшим множество диверсионных акций против оккупантов.

Все говорили о линии Мажино, якобы несокрушимой для немецких войск от Дюнкерка до Корсики. Ее укрепляли большим количеством мощнейших бетонных сооружений. Как оказалось позже, надежда на это укрепление была напрасной…

Французское правительство бежало в Бордо. Тысячи граждан последовали их примеру и покинули свои дома. Дороги заполнились автомобилями, автобусами, повозками, велосипедами, телегами и тележками. Многие шли пешком, с детьми, с чемоданами, сумками и тюками. Многие бросали по дороге свою поклажу, не в силах справляться с тяжестью, брали на руки плачущих детей. Их вещи тут же потрошили мародеры, которых никто не останавливал.

Поезда отправлялись с вокзала Аустерлиц без определенного пункта назначения. Они были битком набиты беженцами.

Нина дрожащим голосом спрашивала у Василия:

– А мы? Мы остаемся? Может быть, уедем?

– Мы граждане Германии. Нас не тронут.

– Эмма говорит, что разбираться не станут…

– Успокойся, Ниночка! Останемся. Все обойдется. Пойми, у меня не так много сил, как раньше. И времени не так много, чтобы расходовать его на переезды…

Нина едва сдержалась, чтобы не зарыдать от этих слов.

Майским вечером, когда она уже расстелила постель, за окнами раздался отдаленный грохот разрывов.

– Это фейерверк? – спросила Нина, но в печальном вопросе ее не было надежды. Приникнув к окну, она увидела, в стороне Парижа до самого горизонта пылающую полосу огня. Нет, конечно, это не был фейерверк.

– Война? – Голос ее тревожно дрогнул. – Что нам делать, Васик?

– Ничего, – ответил он. – Пока ничего. Ты знаешь, Ниночка, мне кажется, что они, французы, не станут долго сопротивляться. И среди них есть смелые и сильные духом, есть те, кто вступит в борьбу. Но их немного, и не от них зависит исход. А те, кто мог бы собрать народ под свои знамена, пока не станут этого делать.

– Те, кто мог бы… Они трусливы?

– Они хотят остаться у власти и ради этого пойдут на все. Да, они боятся за свою шкуру. В широком смысле.

– Но если война придет сюда… Пожары, взрывы, стрельба…

– Вряд ли. Не бойся. Я думаю, обойдется.