За годы невероятно плодотворной работы в Баухаусе Кандинский стал еще более знаменит. О нем писали, его публиковали, его картины нарасхват раскупались галереями и музеями европейских столиц. Выставки его работ становились величайшими культурными событиями, на которые съезжался не только весь бомонд, но и крупнейшие политические фигуры.

Как-то он получил приглашение самого рейхспрезидента Пауля фон Гинденбурга посетить один из вечеров, на котором блистали деятели культуры Германии и других стран.

За несколько лет до этого события, когда еще ничего не было известно о создании партии национал-социалистов и ее лидере, в Баухаусе горячо обсуждался конкурс живописи Венской академии изобразительных искусств. В конкурсе дважды принимал участие австрийский художник Адольф Гитлер. Он оба раза провалился. Его легко обошел начинающий живописец Оскар Кокошка. Вся высокая комиссия, безусловно, приняла работы молодого мастера, назвав его надеждой европейского живописного творчества.

Кандинскому Кокошка показался самым интересным из гостей, приглашенных фон Гинденбургом.

Оскар тоже посещал выставки Кандинского, и каждый раз они с удовольствием долго беседовали.

– У вас интересная фамилия, – сказал ему как-то Кандинский, – ваши предки не из России?

– О, да! – обрадованно воскликнул Кокошка. – Я наполовину славянин! Мой отец чех! Чех – это почти русский! – И оба рассмеялись.

На одной из выставок в Лейпциге, когда на открытии отзвучали торжественные речи и восхищенная публика разбрелась по залу, Кандинский на какие-то минуты остался один, к нему подошел молодой мужчина в офицерской форме и представился:

– Альбер Тинке, майор рейхсвера. Я бы хотел переговорить с вами, господин художник. Это важно. Это важно и для вас тоже. Мне непросто было попасть сюда. Я пришел не только для того, чтобы посмотреть ваши картины и выразить свое восхищение.

– Я слушаю вас, господин майор. Если у вас важный разговор, мы можем присесть за столик в кафе внизу в холле.

Офицер начал издалека. Сперва восхитился работами художника, причем оказалось, что, несмотря на наличие погон, он неплохо разбирается в живописи. Это очень понравилось Кандинскому, и он, сначала отнесшийся к визитеру с некоторым недоверием, приготовился выслушать его доброжелательно:

– Не ожидал от вас такой осведомленности в вопросах искусства. Приятно, что и среди военных есть люди, интересующиеся далеким от их вида деятельности вопросом.

– Не сомневайтесь, господин Кандинский, – таких много и в армии тоже. Но я хотел поговорить с вами не об этом.

Далее он затронул политическую ситуацию в Германии, в России и в мире. Как бы вскользь. И наконец сказал:

– Вы вольны не верить мне, господин художник. Но я хочу предупредить вас, что скоро настанут сложные времена для людей искусства и лично для вас, наверное. Вы обычно следите за процессом выборов?

– Не особо… Во всяком случае, не интересуюсь этим специально, – ответил Кандинский, подумав про себя: «О боже! Неужели и здесь грядут революционные события! Только этого не хватало!»

– Рейхспрезидента Пауля фон Гинденбурга уверенно теснит национал-социалистическая партия. Если она окончательно возьмет верх, то очень тяжело придется людям любых прогрессивных направлений. А вы еще и русский!

– Я, увы, довольно-таки аполитичен… Нет, это не форма протеста. Просто я занимаюсь другим делом, которое хорошо знаю и люблю. И все же… Вы заинтересовали меня. Расскажите, пожалуйста, поподробнее!

И офицер стал рассказывать о том, что идеи нацистов приобретают все больше сторонников, и о том, как они успешно теснят социал-демократов и коммунистов.

Кандинский слушал внимательно, иногда переспрашивал:

– Адольф Гитлер? Если это тот самый австрийский художник… Я видел его работы. В основном городские ландшафты. На мой взгляд, они безэмоциональны. Хотя, с другой стороны, бесталанным его не назовешь! У него есть и своя изюминка!

– К сожалению, он больше не занимается живописью. Он нашел себя в военном и политическом деле! Сейчас ему нужна Веймарская республика…

После Кандинский часто мысленно возвращался к этому разговору. Тем более что после нескольких безмятежно продуктивных лет работы в немецкой прессе появились первые статьи искусствоведов старой формации с явными намеками на дегенеративность нового единства искусств и ремесел Баухауса, которым в этот период руководил архитектор Людвиг Мис ван дер Роэ.

Вальтер Гропиус к тому времени принял твердое решение заняться своим здоровьем. Основания для этого были. Он пригласил в Баухаус нескольких новых преподавателей из числа наиболее прогрессивных, с его точки зрения, людей, и долго размышлял, советуясь с Кандинским и Клее, кому можно доверить руководство.

Людвиг Мис ван дер Роэ был весьма своеобразный человек.

Он пришел на смену Ханнесу Мейеру, который всего лишь пару лет был у руля. За твердость убеждений его признали марксистом и предложили освободить пост. Он и не возражал: уехал в СССР, где был принят с распростертыми объятиями и где ему вскоре было поручено возглавить проектирование нового города – Биробиджана, русской еврейской столицы, о чем он с гордостью сообщал в письмах старым друзьям. Он ведь и сам происходил из ортодоксальной еврейской семьи. Его отец, старый раввин, основал знаменитую мюнхенскую синагогу. Что было бы с ним в Германии, останься он, несмотря ни на что?

Новый директор Мис ван дер Роэ потребовал от студентов и преподавателей полной и безоговорочной лояльности к своей персоне, а недовольных просто и быстро увольнял и отчислял. Однако при нем Баухаус работал как никогда разнообразно и интенсивно, особенно в области дизайна.

Кандинского и Клее он уважал и ценил. Убеждал не обращать внимания на статейки ничего не понимающих в искусстве журналистов, которых называл карманными писаками правительства, дарил надежду на прекрасное будущее.

И все же в воздухе над городком свинцовой тучей висело ожидание неизбежного. Знакомство с майором Тинке подтвердило предчувствия Кандинского…

Множество мужчин в военной форме, поодиночке и строем, то и дело появлялись на улицах Дессау. Это становилось привычным, но не добавляло оптимизма.

В то осеннее утро Кандинский проснулся от необычного шума. За окнами слышался ритмичный топот множества сапог. Кто-то резко выкрикивал команды, в ответ слышалось: «Яволь! Яволь!»

Он быстро оделся и, постаравшись успокоить испуганную жену, вышел из дома.

Баухаус был окружен плотным кольцом автоматчиков. Было еще рано, но несколько студентов уже подошли на занятия и с недоумением смотрели на происходящее. Они поздоровались с преподавателем и поинтересовались, что происходит.

– Попытаемся выяснить, – ответил он, – только стойте здесь, не подходите ближе!

И сам пошел к штурмовикам. Спросил, где старший, кто руководит. Ему не отвечали, требовали отойти, угрожали оружием. Он понимал, что начать стрелять им ничего не стоит.

Но вдруг к нему подбежал тощий рыжий фельдфебель и сообщил, что руководит операцией обергруппенфюрер из отдела культурной политики рейхсканцелярии. Но разговаривать он не станет.

Однако почти сразу решительным шагом к ним приблизился старший офицер, и фельдфебель, вытянувшись в струнку, стиснув челюсти, замер, а потом строевым шагом отошел прочь.

Василий всматривался в лицо обергруппенфюрера и думал о том, что он его где-то уже видел. Эти сдвинутые брови, сжатые губы, пристальный взгляд…

– Господин Кандинский, не так ли? – почти насмешливо обратился к нему офицер. – Мы ведь с вами когда-то были немного знакомы. Альфред Розенберг. Припоминаете?

Василий пытался вспомнить… Да, он где-то видел это лицо…

А офицер задал странный вопрос:

– Признайтесь, вы еврей? Хотя бы наполовину? Жаль, я не знал этого раньше!

– Никогда евреем не был, даже наполовину, но, если бы и был, не вижу в этом ничего дурного. Евреи такие же люди, как и все.

Внезапно собеседник рассвирепел. Он покраснел, ноздри раздувались, взгляд стал пронзительным.

– Русские недалеко ушли от евреев! Недочеловеки! И вы это сейчас подтверждаете!

Василий вспомнил. Это был тот самый оберст-лейтенант, который хотел увести Нину в день его шестидесятилетия. Альфред Розенберг, архитектор.

Кандинский попытался принять более миролюбивый тон:

– Господин Розенберг, я хотел бы узнать, что случилось, почему школа окружена…

Офицер резко перебил:

– Потому что в нашей стране, в государстве немцев, вам не место! И таким, как вы, не место! Нам не нужен рассадник коммунизма на немецкой земле!

– Но школа вне политики! Это храм искусства и ремесел! Вы ведь архитектор, господин Розенберг, взгляните на нас другими глазами…

– Да, я архитектор! А эта ваша абстрактная живопись, плоские крыши и конструктивистская архитектура… Это никакое не искусство! Это еврейское изобретение! – Он повернулся и зашагал к школе.

Студенты, к которым присоединилось еще несколько человек, перебрались на пригорок, откуда был виден вход в здание. Василий взобрался туда же. Ему вежливо уступили более удобное место. Рядом стоял Пауль.

На крыльцо вышел Людвиг Мис ван дер Роэ. Пальто нараспашку, шляпу держал в руках. Навстречу твердым шагом шагали обергруппенфюрер Альфред Розенберг и еще какой-то офицер.

О чем они говорили, Кандинский, конечно, не мог расслышать. Только через несколько минут Миса и еще двоих преподавателей – кого именно, разглядеть не удалось – вывели к автомобилю, стоящему у входа и распахнули дверцы. Машина промчалась мимо студентов и художников. Солдаты, быстро выстроившись по команде, покинули школу. У дверей остались часовые.

Василий и Пауль вернулись в дом.

Нина и Лили сидели в напряженных позах, с ожиданием глядя на мужчин, между ними испуганный Феликс. Когда им рассказали обо всем, что видели, Лили высказалась первой:

– Грядет что-то очень плохое. Тяжелое. Может быть, нам придется покинуть школу.

– Не пришлось бы нам покинуть страну! – отозвался Василий. – Надо все хорошо продумать…

– Что ж, в Швейцарии тоже можно жить. Вот так неожиданно пришла пора навестить родину. А вы? Вернетесь в Россию? – спросил Пауль.

– Вряд ли. Там сейчас совсем не такая жизнь, к которой мы привыкли. Пожалуй, во Францию? Я когда-то любил Париж.

Василий ожидал, что женщины будут сильно расстроены, может быть, начнут плакать. Но Нина поразила его своим спокойствием и собранностью. Она поставила самовар – за годы близкой дружбы семья Клее тоже привыкла к долгим самоварным чаепитиям и полюбила их.

Сейчас нужно было ждать.

Прошло не меньше трех часов. Наконец услышали шум приближающегося автомобиля.

Мис ван дер Роэ вышел из машины и направился к зданию школы. Кандинские и Клее догнали его у дверей. Прозвучала команда фельдфебеля, и часовые расступились, пропуская всех.

В кабинете Мис сразу распахнул окно и задышал, будто ему не хватало воздуха. Потом сел за стол и долго молчал, глядя в одну точку. Наконец поднял глаза, под которыми обозначились тяжелые мешки, и медленно, с трудом произнес:

– Все. Нас больше нет. Школы больше нет. Я пытался убедить их, что никто у нас не занимается политикой и не интересуется политическими вопросами. Но они соглашались оставить Баухаус только в том случае, если я уволю вас, господин Кандинский. Я сказал, что это невозможно.

Василий подошел к столу, Мис встал со своего места, и они крепко обнялись.

Наступили дни прощания. Первыми уехали Клее. На перроне Феликс обнял Нину и проникновенно сказал:

– Ты хорошая. Я потом найду тебя.

Она достала из муфты серебристый самолетик:

– Это на память тебе, дорогой мой дружочек!

Они пообещали следить за творчеством друг друга, обмениваться письмами, не забывать… Надеялись еще встретиться.

Руководитель мастерской художественного стекла и мастерской мебели Джозеф Альберс с женой Анни, тоже преподавателем, перебрались в Штаты. Там они стали работать в новом колледже Блэк Маунтин в Северной Каролине – экспериментальном учебном заведении, которое называли инкубатором американского авангарда. Они звали туда Кандинского. Но он ответил: «Второго Баухауса уже не будет».

Мис ван дер Роэ и сам Гропиус тоже решили стать американцами.

На память Василий подарил им всем по картине. Самые лучшие свои работы.

Позже Мис ван дер Роэ писал из Чикаго:

«Я живу в гостинице. У меня только три потребности: мартини, сигары Dunhill и дорогая одежда. При себе у меня три ценности: работы Макса Бекмана, Пауля Клее и Василия Кандинского».

Последними уезжали из Дессау Кандинские. Они взяли с собой любимый самовар и несколько оставшихся полотен.

Вспоминали, как покидали Россию, как молчали почти всю дорогу… Теперь их тоже заставила уехать беда – смерть. Только теперь это была беда всей страны. Они еще не знали, что это очень скоро станет бедой почти всего мира. Это – фашизм.

Здание Баухауса заняли национал-социалисты. И ничуть им не помешали ни конструктивные архитектурные решения, ни плоская крыша, ни другие «еврейские изобретения».