В горах давно уже не встречалось дичи крупнее горных коз, зайцев и диких кроликов. Полузабытые легенды еще сохранили память об оленях, но сейчас их можно было встретить лишь в лесах Западного удела. И леса, и олени считались собственностью короны, королевские лесничие берегли их как зеницу ока.
Много раньше оленей канули в прошлое вольные охотники – их немало встречалось среди кельтов – первых жителей Острова. Кельты давно уже растворились среди людей, пришедших из Испании, давно забылся старый уклад кельтской жизни, древняя вера и ее хранители-друиды. Лишь кое-где напоминали о былом высоченные камни-менгиры, воздвигнутые не природой, но человеческими руками, да по-прежнему не были редкостью среди островитян рыжеволосые люди.
Старый Пако Дуэнде казался последним человеком, помнившим времена друидов и вольных охотников, тем чудом, в которое на трезвую голову не поверить. Дуэнде носил прозвище в честь домового духа – и много лет кряду жил без дома. Вольных охотников не осталось – старик кормился именно этим промыслом. Перевелась крупная дичь – Дуэнде довольствовался малой, при случае заменяя оленей одичавшими быками, отбившимися от хозяйских стад. Иной раз, собрав ватагу себе подобных, не брезговал он и кражей скота – тут, кроме прочего, следовало улучить время, пока молодняк не успели заклеймить. Полудикий, бесприютный, живущий как ворон, Дуэнде не желал себе иной судьбы. Да и не могла она быть иной, с тех пор как юный подмастерье гильдии бондарей сдуру примкнул к терции, а вскоре после того, что в народе прозвали Молниеносной смутой, дезертировал. Случись ему быть узнанным в каком-нибудь городе, альгвазилы вмиг проводили бы его до ближайшей виселицы. Дуэнде и не стремился к городам – разве что изредка, когда требовались припасы, лечение или болты для арбалета. Он давно оставил попытки различить правых и виноватых в спорах вельмож, при которых простые люди непременно принимались убивать и калечить друг друга. Вместо этого старый охотник изучил Сьерра-де-Эстатуа вдоль и поперек. Теперь он мог бы называть себя хозяином горного хребта, что раскинулся между Южным, Срединным и Восточным уделами Островного Королевства.
Последние годы Дуэнде жил один и настолько привык к этому, что начал считать одиночество благом. Он соорудил для себя хижину на склоне, незаметную среди высоченных останцев, снизу окутанных колючим кустарником. Прямо из ее дверей открывался неплохой вид на королевский тракт, идущий к городу Эль Мадеро. Вид на тракт издалека приносил старому охотнику вести – ровно столько, сколько тому хотелось.
Осенним утром Дуэнде видел, как в сторону Южного удела прошла терция королевского войска – больше тысячи пехотинцев с кавалерией, знаменами и обозом. Подивившись, Дуэнде рассудил, что ему нет до этого никакого дела, но через несколько дней тракт удивил старика еще сильнее: по нему вспять бежали разбитые остатки терции – Дуэнде прекрасно помнил это зрелище со времен смуты.
«Что такое? – спросил старик сам себя. – Уж не явились ли на Остров сарацины?»
С тех пор он стал чаще и внимательнее вглядываться в дорогу, ожидая, что ответ на его вопрос пройдет по ней со дня на день. Долго ждать не пришлось – однажды в полдень на тракт вблизи укрытия Дуэнде вышел конный отряд, за ним еще один, побольше – тот двигался уже походным порядком. Следом, мерно вздрагивая частоколом длинных пик, шагала пехота – после первой тысячи Дуэнде бросил считать, а люди все шли и шли. Он вглядывался в марширующих – то не были сарацины либо генуэзцы. Не у всех имелись стальные латы – попадались воины, облаченные в кожу, иные вовсе без доспехов. На синих знаменах расправляла крылья белая чайка. Среди терций верхом ехали военачальники – Дуэнде запомнил высокого рыцаря в черных одеждах, сидящего на великолепном жеребце – ей-же-ей, том самом, что неделю назад нес на себе начальника королевской терции. Затем потянулся обоз, и – вот уж чудо из чудес! – огромный табор явно не военного люда, и даже стада быков.
– Тьфу ты!.. – в сердцах сплюнул Дуэнде. Он заметил, что любопытство не позволяет ему, как тысячи раз раньше, повернуться спиной к дороге и уйти в горы.
Сьерра-де-Эстатуа, хребет Изваяний, поднимался между южным и восточным отрогами Грандо Монтаны и находился сразу в трех уделах Островного Королевства. На Острове не было недостатка в горах, холмах и обрывах, однако Сьерра-де-Эстатуа стоял особняком. Люди издавна побаивались диких скал, вздымавшихся так, словно одну гору воздвигли поверх другой. Над крутыми склонами самой обычной горы к небу поднимались голые нагромождения исполинских глыб, слежавшихся в причудливые, неприятные человеческому глазу фигуры. Даже человек, начисто лишенный воображения, видел в них грубые подобия людей-великанов, бессчетное множество видов и форм одна чудовищнее другой. Зрелище это могло устрашить непривычного человека даже при свете дня, особенно в местах, где каменные исполины подступали к дороге вплотную и нависали над ней всей своей безмолвной, угрожающей тяжестью. Среди утесов попадались колоссальные, под сотню футов высотой, грибы. Их шляпки размером с хороший дом были сдвинуты набекрень, словно потешались над собственным весом. Ни много веков назад, ни сейчас люди не отваживались селиться вблизи хребта Изваяний, а легенды и истории о нем как будто силились перещеголять друг друга жутью. От них неизменно веяло кровью, предательством и злобой.
Чаще всего люди рассказывали, что в дни сотворения мира на склон Грандо Монтаны уселся сам дьявол. Здесь он попытался по-своему создать людей или хотя бы их подобия, однако так и не сумел вдохнуть в свои творения жизнь. Раздосадованный враг рода людского умчался прочь, оставив на склоне горы множество неживых чудищ.
Алонсо де Вега жалел, что имеет лишь по одной паре глаз, ушей и рук, – он едва успевал переворачивать страницы своей книги и очинять карандаш. Юноша, хоть и не был искусным наездником, уже научился писать и даже делать небольшие зарисовки прямо в седле. Сейчас ему хотелось нарисовать и записать все, что происходило вокруг: каждую услышанную историю, каждую песню или меткое слово. Никогда прежде Алонсо не доставалось столько материала сразу. Юноша понимал, что все, что он успеет перенести на страницы, не пропадет и в будущем станет книгой – быть может, единственной книгой о делах Эль Мадеро, города, избравшего свободу и готового отстоять ее с оружием в руках, как завещал некогда прославленный Ученый.
Именно сейчас Алонсо казалось, что многое вернее было бы изложить в виде сонетов, но сам он писал стихи, пусть весьма недурные, лишь изредка и всегда по наитию. И не было ничего удивительного в том, что лучшим собеседником для молодого летописца оказалась бардэсса донья Лаура де ла Сьерра.
– Как возможно, что такое возникло само по себе? – спросил летописец, указывая бардэссе на очередного каменного исполина. Та, подняв голову, молча посмотрела на скалу. Затем перевела взгляд на рукопись в руках Алонсо и улыбнулась. Юноша заметил, что в такие моменты лицо Лауры расцветало удивительным образом, тогда как без улыбки бардэсса смотрелась сосредоточенной, печальной, едва ли не рассерженной – высокий лоб, тонкие черты лица и черные брови лишь усиливали это впечатление.
– На своем рисунке ты как будто усовершенствовал то, чего не завершила природа! – сказала она. – Взгляни – ведь это все же скала. Ты же изобразил застывшего человека, пускай грубого и нескладного.
– Я увидел именно это, – кивнул Алонсо.
– И не только ты. На изваяния смотрят многие, но из века в век разные глаза замечают одно и то же. О хребте Изваяний есть старинная легенда, – продолжала донья Лаура.
– Очередная страшная история о проделках лукавого? – Алонсо перевернул страницу.
– Не о лукавом. Но действительно страшная. – Лаура заговорила нараспев, и голос ее зазвучал по-особенному. Услышав его сейчас, отвлечься было невозможно. – Некогда у подножия этих гор простиралась цветущая долина. В ней жили люди – целый народ мирных земледельцев. Так продолжалось до тех пор, пока откуда-то не пришло племя железных людей. Они попросили отдать им вершину горы. Старейшины долины согласились – пустая каменистая вершина не нужна была землепашцам и садовникам.
Железные люди устроили на горе кузницы. С тех пор каждый день черный дым от их горнов обволакивал вершину горы, заслоняя жителям долины солнце. Мало того, он начал спускаться вниз по склонам. Дым отравлял сады, иссушал посевы. Люди долин никогда прежде не знали подобного бедствия. Им грозил неурожай и голод, а черному дыму не было конца. Тогда старейшины долины поднялись на вершину. Они хотели просить кузнецов прекратить или хотя бы сделать реже их опасную работу. Но главарь железных людей – страшный чернобородый кузнец-великан – лишь посмеялся над ними. Старейшины долины стояли на своем, и тогда железные люди совершили свое первое злодеяние. Они схватили старейшин и бросили в свои горнила. Говорят, что в тот день многие орлы Грандо Монтаны поднялись в небо и покинули свои гнезда безвозвратно.
– И жители долин не перебили кузнецов в отместку? – удивился Алонсо.
– Увы, нет. Мирная ли жизнь сделала их не в меру робкими, лишила отваги потеря старейшин или остановил страх перед силой железных людей, мне неизвестно. А хоть бы то, другое и третье вместе. Важно лишь то, что черный дым заклубился с новой силой, но никто больше не осмелился подняться вверх по склону.
– Совсем никто?
– Кроме одной девушки. Мария, юная и кроткая, решилась сделать то, на что не хватило духу более храбрым и разума более мудрым. Никто не ожидал подобного от нее, но время шло, а черный дым клубился над долиной все гуще и гуще, и пепел оседал на листьях в увядающих садах.
– Что сделала Мария?
– Взошла на гору в одиночку. Дым застилал глаза, пепел мешал дыханию, но девушка шагала и шагала, пока не добралась до кузниц. Мария явилась прямо к чернобородому великану. Она рассказала ему о том, как прекрасна была долина, не отравленная черным дымом. Она смиренно просила железных людей погасить огонь в горнилах навсегда и уйти восвояси. Но чернобородый злодей остался глух к ее просьбам. Он лишь ухмыльнулся и сказал: «И сам не уйду, и тебя отсюда не выпущу! Отныне ты моя!» – и протянул к девушке черные от сажи руки. Мария оттолкнула кузнеца, тот полетел в горнило, и огонь опалил его черную бороду. В ярости великан выскочил из пламени, схватил только что откованный меч… – Бардэсса умолкла, но лишь на мгновение. – Мария погибла. Но сама земля вступилась за несчастную деву. Гора дрогнула. Склоны ее раскололись и исторгли великое пламя. Железные люди в страхе бросились врассыпную, но карающий огонь настиг всех до единого, обжег и превратил в безобразные голые камни. Вот в эти! – И донья Лаура показала рукой вокруг.
– Из легенды выходит, что сама природа способна восстать на людей за их беззакония! – проговорил Алонсо. – Но ведь так не бывает. Природа не совершит того, что люди должны сделать сами.
– Золотые слова, мой друг! Люди привыкли мерить природу своими мерками, но это неверно. Земля живет сама по себе и правит по-своему, дарит и отнимает. Так было, есть и будет до конца времен. Однако я верю, что люди способны постичь нрав природы, чтобы предугадать то, что еще только собирается совершить Земля.
– О да! Донья Лаура, с такими знаниями и рассудительностью вы могли бы вести занятия в университете Лас Агиласа!
– Могла бы, – коротко кивнула бардэсса.
– Господин командор! У нас пленный!
– Сюда его. – Дон Карлос удивился – до прибытия королевских войск, по его подсчетам, оставалось не меньше двух недель. Сражаться было пока что не с кем, брать в плен – некого.
Капитан Эрнандес кивнул всадникам. Те привели пленника – неказистого молодого парня в потрепанной одежде, такой бы с легкостью затерялся среди ополченцев и беженцев Эль Мадеро и мог сойти за лазутчика. Он шел сам, не показывая страха – лишь недоумение пополам с любопытством. Увидев рыцаря на могучем вороном жеребце, незнакомец признал в нем военачальника, неумело поклонился и сразу же задал вопрос:
– Кто вы, благородный сеньор?
– Прежде ответь мне, кто ты такой, – строго спросил дон Карлос.
– Хуанито Лопес, ваша милость.
– Откуда?
– Из Тенедора.
– Солдат?
– Конюх, ваша милость.
– Как его взяли? – Командор повернулся к Эрнандесу.
– Встретился на пути, – ответил капитан. – Был растерян и перепуган, на едва не загнанной лошади. Точно бежал откуда-то.
– Я ехал звать на подмогу, ваша милость, – подал голос Хуанито. – Напали на нас. На Тенедор. Кто такие – черт бы их разобрал.
– Когда это случилось? – Дон Карлос нахмурился, почуяв недоброе.
– Вчера вечером, – закивал конюх. – На Тенедор налетел конный отряд. Никто не ждал такого. А они принялись грабить. Много их, вооружены отменно, что твои королевские рейтары. Они и сейчас там. Я еле ноги унес.
– Ты видел их знамена?
– Красное знамя, ваша милость. С неведомой бестией – голова как у орла, тело звериное. С крыльями. Во главе какой-то сеньор. Важный – страх! Только его разбойники и слушаются. А вы служите королю?
Дон Карлос оставил его без ответа. Он гневно сжал поводья и развернулся к Эрнандесу.
– Капитан, – дон Карлос говорил тихо, стараясь не показывать ярости, – сколько отсюда до Тенедора?
– Четверть дневного перехода, – ответил Эрнандес. – К вечеру большая часть войска будет там. К утру дождемся обоза и арьергарда.
– К лучшему, – процедил дон Карлос. – Отряд кавалерии со мной и с вами сейчас же идет впереди всех. Быть готовыми к бою.
– Но там же должен быть отряд де Агилара? – удивился Эрнандес.
– В том-то и дело! – бросил командор. – Конюха накормить и стеречь. Он пойдет с нами.
Поселок Тенедор находился на развилке королевской дороги – здесь она расходилась надвое: на восток, в сторону Пуэрто-де-Сантьяго, и на юг до самой столицы. Именно тут дон Карлос собирался разделить своих людей – обоз мирных горожан в сопровождении двух терций пехоты с городскими старейшинами направить на восток. Там королевские грамоты помогут им получить корабли и уйти в Испанию – дело за малым, всего лишь сменить курс, уже в море склонив капитанов на свою сторону. Себе дон Карлос намеревался оставить только лучшие терции своего войска, чтобы вместе с ними наступать на столицу, попутно поднимая против короля народ встречных деревень и городов. Командор строго-настрого запретил своим солдатам учинять насилие над местными жителями, если те не окажут сопротивления. Тенедор – первое крупное поселение на пути войска – было поручено занять передовому отряду под командованием графа де Агилара.
Тенедор по примеру других поселков и городов Острова был мирным – с самого основания в нем не строили укреплений и не держали гарнизона. И тем тревожнее смотрелся он теперь, когда одно внезапное нападение грозило вот-вот продолжиться другим. На улицах не видно было жителей – те, что все-таки показывались, опасливо жались к стенам домов. Женщины прикрывали лица. В нескольких местах на столбах и перекладинах раскачивались тела повешенных.
Зато повсюду бродили пьяные вооруженные люди – в них дон Карлос без труда узнал ополченцев, пополнивших отряд де Агилара. Многие из них были всадниками-льянерос, что примкнули к войску вольного города уже после победы у горы Торо Браво. Двое тащили сундук; заметив приближение всадников, они свернули было в переулок, но скрыться из виду все равно не смогли – тяжелая ноша мешала набрать скорость, а ноги не слушались, то и дело выписывая занятные петли. Дон Карлос указал в их сторону чеканом:
– Я поручаю вам привычную работу, Эрнандес. Водворите закон на улицах города. Пьяных и мародеров под стражу – мы будем судить их. Мертвых убрать. Повешенных снять.
Прямая улица вывела к рыночной площади перед ратушей – довольно большим домом в центре поселка. Здесь дон Карлос не встретил обычной для рынков толпы, зато сразу же увидел то самое знамя с неведомой бестией – фамильный штандарт де Агилара. Золотой грифон сжимал в передней лапе пучок стрел-молний, гордо звучал девиз, написанный по-латыни: «Звучи как гром, рази как молния!» Воины графа не были пьяны – часть их стояла перед ратушей, построившись наподобие почетного караула. Сам де Агилар находился здесь же – красавец-граф восседал в высоком резном кресле в самой непринужденной позе, точно принимал гостей – старых приятелей, откинувшись на спинку и забросив ногу на ногу. Несколько пожилых мужчин стояли перед ним, всем своим видом показывая беспокойство пополам с растерянностью. Они подходили по одному, слушали, что-то говорили, оставляли какие-то записи. Нетрудно было догадаться, что командир передового отряда захватил богатых жителей поселка и теперь назначает им выкуп. Дон Карлос сплюнул от досады.
Завидев командора, граф поднялся и сделал шаг навстречу.
– Позвольте приветствовать вас, ваша милость! – как ни в чем не бывало произнес он.
«Черт побери, – подумал дон Карлос. – Случается ли, чтобы этот хлыщ отказался от своих изысканных манер? Как-то он говорил с теми, кто сейчас болтается на столбах? Карамба, за что они оказались там?»
– Дон Родриго, что здесь происходит? – спросил командор самым спокойным голосом, однако вопрос завершил словами, способными вогнать в краску пьяного рейтара вместе с лошадью.
– Сеньор ругается как солдат? – изобразил изумление граф.
– Сеньор и есть солдат! – рявкнул в ответ дон Карлос. – И я спрашиваю сеньора, что здесь, де пута мадре, происходит!
– Что вас удивляет, ваша милость? Идет война. Войны не бывает без разорений и смертей.
– Не рассказывайте мне о войне, дон Родриго! – Дон Карлос снова заговорил спокойно. Он спешился и встал лицом к лицу с де Агиларом. – Война бывает такой, какой ее сделают воюющие! Ужас и разорение не придут сами собой. Ответьте мне вы, добрые люди, – идальго обратился к местным, – что произошло здесь?
– Сами в толк не возьмем, ваша милость, – развел руками один, боязливо покосившись на графа.
– Нечего тут гадать. – Другой, посмелее, решительно шагнул вперед. – Вечером на нас налетел вооруженный отряд. – Он указал рукой на графских воинов. – Вошли прямо сюда, на площадь. Согнали и задержали всех, кого встретили. Сеньор граф, – он снова указал на де Агилара, – объявил народу, что его величество король Фердинанд I более не властен над Тенедором и прилегающими землями. Мы и спросить ничего не успели, как нас, старейшин и купцов, взяли под стражу. В наших домах расположился граф с дружиной, забыв, однако, спросить нашего согласия. А в поселке бесчинствуют разбойники, вы, пожалуй, видели сами, ваша милость.
– Слыхали мы, что в Южном уделе неспокойно, – подал голос третий. – Теперь у нас началось. Сказывали прежде, что войн на Острове не будет, а поди ж ты…
Командор повернулся к графу.
– Дон Родриго, вы хорошо слышали мой приказ?
Офицеру следовало бы отчеканить «Так точно!» либо «Никак нет!». Граф лишь улыбнулся своей раздражающей улыбкой.
– Я приказал занять Тенедор и готовиться к подходу наших основных сил. Приказал послать мне гонца, если будут вести о неприятеле. Приказал обид и разорений обывателям не чинить. Да услышат меня все! Мы не воюем с мирными людьми. В чем дело, граф? Вы плохо расслышали приказ или вы не способны держать в повиновении людей помимо собственной дружины?
– О, сеньор, опять вы за свое! – развел руками де Агилар. – Повиновение, дисциплина, строевая подготовка! Когда же вы, наконец, усвоите, что я такой же идальго, как и вы, только выше родом? Да, командор вы, но полно командовать мною хотя бы сейчас, вне сражений! Право, я не дремучий бунтовщик, из которого вам заблагорассудилось сделать пикинера!
– Именно поэтому я доверил вам командование авангардом, граф! И без лишних увещеваний жду от вас дисциплины. Без нее победоносных армий не бывает.
– Полноте, сеньор! Это всего лишь поселок, одна из многих дыр на нашем пути к Лас Агиласу! А что до новобранцев-льянерос – я лишь добиваюсь их расположения. Даю им то, чего они хотят! Впрочем, отчего только они? Полагаю, и вы не откажетесь от вашей доли добычи?
Дон Карлос высоко поднял голову, шагнув вперед. Его глаза двумя заряженными бомбардами уставились в лицо графа, в который раз встретив за самодовольной улыбкой пустой, хотя и удивительно ясный, взгляд. Пару мгновений прошло в молчании, однако любой, посмотрев на двух идальго, уверился бы, что сейчас они выхватят мечи и бросятся друг на друга.
– Вызов! – Единственное слово командора лязгнуло сталью.
– К вашим услугам! – Граф наконец-то перестал улыбаться. – Я даже готов уступить вам право выбора оружия, места и времени.
– Я говорил вам, граф, что война – не рыцарский турнир. Ее арсенал шире. Поэтому не ждите привычного развлечения.
Место для поединка назначили за городом, на пустыре, обращенном в сторону хребта Изваяний. Дон Карлос послал адъютанта навстречу обозу, еще не достигшему Тенедора. Через пару часов тот вернулся, а вместе с ним еще несколько всадников с доном Эстебаном Гомесом во главе. Они пригнали двух крепких лошадей, каждая из которых везла по увесистому бочонку. Гомес соскочил с седла и коротко поклонился командору.
Любой из офицеров готов был стать секундантом дона Карлоса – заносчивый де Агилар, выставляющей богатство напоказ, раздражал многих. Но только идальго мог быть секундантом на дуэли – поэтому дон Карлос вызвал в Тенедор командира Второй терции.
Граф уже давно перестал хотя бы изображать терпение: он сердито мерил широкими шагами край пустыря, звенел шпорами, а руку то и дело клал на эфес эспады.
– Все готово, – окликнул своего противника дон Карлос. – Извольте, граф! Здесь два бочонка, по одному для каждого из нас. Пороху в них столько, что можно убить целое отделение. Мы будем сражаться с их помощью.
– Каким образом? – Граф покосился на солдат, устанавливающих бочонки по краям пустыря на изрядном расстоянии один от другого.
– В каждый бочонок вставят по фитилю. Их подожгут, а мы усядемся сверху. Побежденным будет тот, кто первым не выдержит и вскочит со своего бочонка.
– А если нет?
– Когда фитили догорят, хоронить нас точно не придется. Потому как собирать будет нечего.
– Все готово, сеньоры, – сказал дон Эстебан. – Не угодно ли примириться?
Поединщики отрицательно покачали головами.
Граф, развернувшись на каблуках, зашагал в сторону своего бочонка. Он по-прежнему высоко держал голову, однако походка его теперь смотрелась неестественно. Ноги как будто шли сами, при этом излишне торопились, норовили выскочить из-под туловища, все еще несущего голову, уже не властную над телом.
– Сеньор, – окликнул его Гомес. – Не угодно ли осмотреть фитили?
Граф не обернулся.
Секунданты, встав лицом к лицу, измерили по шнуру около двух футов каждый. Поединщики уселись на бочонки, к фитилям поднесли огонь. Дуэль началась!
Над пустырем повисла тишина, казалось, даже лошади перестали всхрапывать, как будто лишь затем, чтобы ничто не мешало слышать треск быстро горящих фитилей.
Фитиль вился по земле. Почти невидимый при свете солнца огонек шустро бежал по его изгибам, выдавая свой путь лишь желто-серым дымком и тихим шипением. Дон Карлос сидел неподвижно, чуть ссутулив плечи и опершись руками о бедра. Командор закусил губу и, казалось, смотрел в одну точку, но ему виделось все: и стоящие поодаль зрители, и граф, сидящий на бочонке напротив, и дымящий под ногами фитиль, что с каждым ударом сердца становился все короче. До бочонка оставался один фут… затем две трети… меньше двух…
В двадцати шагах от командора с места сорвался де Агилар. Он подскочил на удивительную высоту, затем сделал несколько шагов, споткнулся и упал – ноги не удержали его. Конечности графа болтались, точно на шарнирах. Сейчас гордый потомок Энрике Мореплавателя больше всего походил на деревянную куклу, ожившую в руках бродячего артиста-итальянца. Секундант графа опрометью бросился к его бочонку, погасил фитиль и принялся поднимать на ноги своего сеньора.
Дон Карлос выдернул из бочонка крохотный огарок фитиля и прихлопнул ладонью смертоносный огонек. Затем медленно поднялся. Сейчас он помышлял об одном – устоять ровно, не выдать движением или голосом дикую дрожь, внезапно вошедшую в ноги, остудившую грудь изнутри и сдавившую горло холодный сухой пятерней.
Впрочем, никто из зрителей не обратил бы внимания: еще не поняв, но только почувствовав, что взрыва не будет, все как один разразились гомоном и криками. Оруженосец графа все еще поддерживал того на ногах – было видно, что без его помощи де Агилар снова растянется в пыли во весь рост. К дону Карлосу подбежал Гомес, но командор жестом велел ему остановиться. Медленно и твердо, каждым шагом давя приступ дрожи, командор приблизился к графу. Тот казался белее собственной рубашки, дышал судорожно, и только глаза его полыхали безумной ненавистью.
Командор вскинул руку, требуя тишины, и она наступила немедленно.
– Ты проиграл, дон Родриго, – произнес он. – Теперь бери свою дружину и убирайся, откуда пришел. Именем вольного города изгоняю тебя.
Граф не нашел что ответить.
Резкий удар сотряс землю – ее как будто с силой дернули из-под ног у людей. Испуганно заржали и заметались лошади.
– Что за… – вырвалось у кого-то.
– Смотрите! – воскликнул один из солдат, самый молодой и зоркий.
Огромный каменный гриб слегка отставал от хребта Изваяний, поднимаясь прямо над равниной Тенедора. Его высоченная, выше любой башни, увенчанная валуном громада была хорошо видна с пустыря. Сейчас гриб покачнулся; люди увидели, как медленно, точно с неохотой, приходит в движение камень, многие века лежавший на вершине столба спокойно. Как камень наклоняется и летит вниз с легкостью сосновой коры. Камень достиг земли, и люди увидели, как туча пыли застилает даль, а в следующий миг до них докатился грохот далекого удара. Грохот достиг пустыря – и оборвал все звуки.
В повисшей над пустырем тишине криком прозвучал чей-то сдавленный шепот:
– Орлы! Орлы летят!
Далеко за Тенедором с запада на восток по небу тянулось, выстроившись в клин, множество крылатых теней – маленьких, едва различимых для глаз издалека. Но жителям Острова и этого было довольно, чтобы узнать священных птиц.
На небо воззрились все. Кроме дона Карлоса. Командор лишь мельком взглянул наверх, затем обернулся на северо-запад, в сторону Грандо Монтаны. Он беззвучно шевелил губами, но то не была молитва, обращенная к Иисусу Христу и Деве Марии. Идальго взывал к горе. Он просил ее повременить…
Дон Карлос первым нарушил всеобщее молчание.
– В чем дело, сеньоры? – обратился он ко всем. – Что напугало стольких отважных? Упавший на землю валун или птицы в небе? Я бы понял ваш испуг, случись это наоборот!
После командор распорядился созвать всех жителей на площади. Им объяснили, что жители Южного удела не враги Тенедору. Награбленное вернули, здесь же судили мародеров: почти всех выпороли, шестерых наиболее ретивых отправили на виселицу (ими оказались бывшие махос).
Едва успокоив местных жителей, дон Карлос собрался было отдохнуть и тут увидел Вальехо. Старый пикинер сидел на том самом бочонке, с которого недавно соскочил де Агилар. Впрочем, это мог быть и другой бочонок, но лишь тот, который служил опасным сиденьем дону Карлосу.
Вальехо как ни в чем не бывало разговаривал с мальчиком – одним из своих многочисленных сыновей. Заметив приближение командора, Вальехо поднялся ему навстречу. «Ступай!» – велел он сыну.
– Не тревожься, сеньор, – сказал старый солдат, опережая вопросы, и, убедившись, что никто не слушает, добавил: – В этих бочонках нет пороха. Ни в одном, ни во втором.
– То есть? – не понял дон Карлос.
– Там семена, – пояснил Вальехо. – Опасаться за них не стоит.
– Как вышло?
– Когда ты сам-четверт умчался вдогонку за де Агиларом, – ответил Вальехо неожиданно строгим голосом, – а потом гонец от тебя попросил сеньора Гомеса и два бочонка пороху в придачу, я заподозрил неладное. У вас, дворян, свои обычаи, я их не знаю. Но я знаю тебя и твой нрав. Знаю также, что в Тенедоре порохом рвать нечего – там отродясь не строили укреплений, ручных бомбард тоже не держат, а наших ты не потребовал. Зачем тебе порох, подумал я. И вспомнил, как в прошлом году ты гостил у меня по осени. Мы здорово набрались «Пламенем», и ты грозился, что сможешь поймать рукой летящий болт.
– Не помню, – нахмурился дон Карлос.
– Было-было, – кивнул Вальехо. – Бьюсь об заклад, что ты бы принялся за это, если бы нашел арбалет. Благо у меня дома его не оказалось. Так вот, я заподозрил неладное и прислал пару бочонков семян вместо пороха. Ничего, сеньору графу хватило!
– Вальехо, чтоб тебя!.. – Дон Карлос тяжело опустился на бочонок, стараясь сдержать приступ хохота. Не сказать, чтобы ему это удалось.
Вернувшись в свой шатер, дон Карлос лег, не разуваясь, и тут же вскочил, заходил из угла в угол, сердито хмурясь.
Только сейчас идальго осознал, как повезло колонне повстанцев миновать хребет Изваяний до землетрясения. Одному Богу известно, где и сколько глыб обрушилось на дорогу, сколько жизней унесла бы стихия. Что ни говори, день выдался отвратительный, а завтрашний обещал быть многотрудным.
Холод тому виной или что-то еще, но старые раны рыцаря заныли все и сразу. В таком случае он обыкновенно начинал петь вполголоса, чтобы не дать себе застонать от боли. «Не залиться ли „Пламенем“? – подумалось идальго. – Не вздумай! – тут же одернул он сам себя. – Ты солдат в походе и военный командор в придачу! Сам себя приговоришь к порке за пьянство? Да и не в помощь оно тебе».
Не землетрясение и не раны тревожили идальго, мешали заснуть тогда, когда стоило бы. Он снова чувствовал тревогу – ту, что оставила его во время боя, забылась в день празднества, видно, лишь затем, чтобы окрепнуть и обрушиться с новой силой.
«Я правильно поступил, изгнав графа, – думал дон Карлос. – Черт с ним и со всем его тщеславием. Мы подняли оружие, не имея выбора, – он же примкнул к восстанию из прихоти, все прочее ему не указ. Я недаром избрал непростой способ дуэли – мне хотелось заглянуть в будущее, испытать свою удачу, понять, достанет ли мне ее для будущей схватки с самим королем. Но Вальехо с его непрошеной заботой…»
Дон Карлос понимал, что старый пикинер проявил смекалку и здравомыслие там, где отказало собственное здравомыслие командора. Не пристало военачальнику выходить на дуэль в разгар войны. Верный друг сохранит подлог в тайне, не раскроет даже во хмелю. И участники, и свидетели поединка так и остались уверены в его смертельной опасности. О подлоге узнал лишь дон Карлос, и то случайно. Но этого довольно, чтобы не верить теперь собственному испытанию судьбы, а знаки земли и неба не отменит никто.
«Страшные знамения… Я один знаю о вулкане под Грандо Монтаной, но об орлах, что покинут Остров перед его гибелью, ведомо каждому. Я спасу мирных жителей, но не собираюсь покидать эту землю сам и с собой поведу две тысячи мужчин, пусть добровольцев, но что с того? Я смогу уверить их в том, что старые поверья лживы, но что дальше?
Дальше война. Я ненавижу ее, но кто и зачем я без нее? Меня ненадолго хватило в мирной жизни, даже монашеский обет не даст мне успокоения – ведь там я уединюсь с призраками своего прошлого, будь оно проклято! Поэтому война. Борьба с вражеским войском и забота о собственном неплохо отвлекают. Даже окажись я сейчас вдали отсюда, в той же Кастилии, что за жизнь ждет меня там? Возглавить отряд наемников? Бить, кого прикажут? Кровавая, грязная, совершенно неблагодарная работа.
Всю жизнь я провел наперекор чему-то. Такой человек не переделает мира, где существует все это безумие. Просто не поймет, что нужно совершить для этого. Я ведь только воевать и умею. И Бог свидетель, нынешняя война – самый осмысленный поступок в моей жизни, единственный осмысленный.
Но за что вести на смерть, задерживать на обреченной земле две тысячи человек – чьих-то братьев, отцов, мужей? Ведь я собираюсь лгать им. Лгать тем, кто доверил мне свои жизни, надеясь выстоять и выжить под моим началом. Прежде я вел их в бой за свободу, теперь знаю, что из этого ничего не получится. Так ради чего веду теперь? Неужели ради собственной прихоти довести до конца свою авантюру? А если по привычке, наперекор – то чему? Кто мешает нам, пута мадре, покинуть остров, пока не поздно?»
– Ваша милость, к вам сеньора де ла Сьерра. – Адъютант с поклоном переступил порог шатра командора.
– Пусть войдет. – Дон Карлос мгновенно выпрямился, стараясь принять бодрый вид.
«Что ей нужно? – подумал идальго, спешно шнуруя ворот куртки. – И почему я рад видеть ее?»
– Слушаюсь, – поклонился адъютант.
Донья Лаура вошла неслышно, откинула капюшон, рассыпав по плечам густые черные локоны. Бардэссы не убирали волос в сложные прически и не прятали их под чепцами, но никто не осуждал их – такова была древняя традиция, доставшаяся островитянам от кельтов.
– Доброго вечера, сеньора, – учтиво проговорил дон Карлос. – Садитесь, прошу вас. Чем могу служить?
– Благодарю вас, господин командор. – Бардэсса осталась на ногах. – Я лишь хотела поговорить с вами.
– Если вы о мирных жителях, что едут в обозе, – дон Карлос ожидал вопроса и решил опередить его, – то им беспокоиться не о чем. Завтра вы свернете на восток и уже вечером окажетесь далеко от тракта, по которому идут сторону Южного удела королевские войска. У вас будет все для того, чтобы беспрепятственно сесть на корабли в Пуэрто-де-Сантьяго и достичь берегов Испании. В Кастилии и Арагоне места хватит всем, и разбуженная мною война впредь не сможет грозить вам.
– Благодарю за заботу, дон Карлос, – донья Лаура скинула плащ и оказалась в платье, том самом, которое надевала на праздник, – но я хотела говорить о вас.
– Но зачем?
– Хочу понимать, кто вы. И отчего не стремитесь покинуть Остров, когда могли бы. Я слышала о вашей дуэли с графом. Той, с оружейным зельем. Дон Карлос, для чего вы избрали столь ужасный способ?
– Извольте, я утолю ваше любопытство. Мне нужен был знак. Я получил его.
– Каких еще знаков ты ждешь, если вечные утесы рушатся на глазах, а священные орлы покидают гнезда? – Донья Лаура приблизилась, часто дыша и сверкая глазами. – Ты не безрассуден. Тебе незачем доказывать кому-то свою отвагу. Ты благоразумно командовал в бою у Торо Браво и сберег своих людей – неужели лишь затем, чтобы вести их на верную гибель где-нибудь под Лас Агиласом? Если так, то чем ты лучше Молниеносного?
«Проклятье! – подумал дон Карлос. – Ведь я только что размышлял об этом. Ее устами как будто говорит моя совесть!»
– Донья Лаура, – вполголоса произнес идальго, шагнув навстречу бардэссе. – Ответь откровенно, что тебе за дело до… до меня?
– Перед лицом королевских солдат ты был более догадлив! К черту все войны, все бычье упорство, с которым вы, мужчины, снова и снова лезете на пики, к черту! Карлос, я не хочу, чтобы ты погиб! Слышишь? – С этими словами она обвила руками его плечи.
…Буря пришла без спросу. Глупо противиться ей. Вдвойне глупо, если это буря черных локонов, горячего дыхания, шепота, что прорывается между поцелуями. Буря, подарить которую может лишь охваченная страстью женщина. Прими ее, амиго. Хоть раз за многие годы не действуй наперекор, ибо, видит Бог, эта буря не разрушительна. Твои небеса были пасмурны так долго, что ты забыл их истинный цвет, и лишь буря позволит тебе увидеть, что темень – не навсегда. Она освободит небосклон от туч и позволит тебе радоваться свету!
Походная лежанка оказалась слишком тесна, но все равно приняла двоих. Затем настал черед стола, за которым дон Карлос привык обедать и работать над картой Острова, – стол ходил ходуном, скакал не хуже норовистого жеребца и в конце концов развалился. Надежнее оказался пол, на который полетели, спеша заменить постель, куртка командора и плащ бардэссы…
– Когда я увидела тебя впервые, – донья Лаура положила голову идальго себе на колени и принялась гладить его жесткие волосы и колючую бороду, – тогда, на площади Трех Сеньоров, я подумала, что вот он – тот самый человек, которого так долго ждали в нашем городе. Кто не будет терпеть – но не ограничится пустой бранью по тавернам. Кто знает, что делать. Когда ты внял моей просьбе и позаботился о мирных жителях перед первым боем, я убедилась в твоем великодушии. И я поняла, что готова идти за тобой. Я хочу идти с тобой, чтобы уберечь тебя!
– Уберечь? – Дон Карлос повернулся, обнял бардэссу и привлек ее к себе. Он встретился взглядом с сияющими глазами женщины. Черные локоны обрамляли ее лицо с обеих сторон, мягкими волнами ниспадали на плечи. Мысленно он поискал слова, чтобы выразить восхищение, – и смолчал, не находя их. Он осторожно коснулся ее руки – одновременно изящной и сильной.
– Однажды я совершила ошибку, позволив рыцарю уйти на ненужную ему войну, – проговорила донья Лаура. – Я не сумела удержать его, и мне пришлось платить за это безмерно дорогой ценой! Я не повторю этой ошибки впредь. Ты хочешь отвоевать Лас Агилас – ответь мне, положа руку на сердце, – для чего?
– Чтобы не вспоминать всю мерзость и низость, что довелось пережить. В спокойной жизни память о них растерзает мой разум.
– Вот с кем ты воюешь! Так знай, что тени прошлого можно изгнать иначе. Для этого не нужно сражаться, преумножая их!
– А что же следует делать?
– Любить женщину. Быть с ней.
– Любовь – всего лишь болезнь вроде оспы. Ею не болеют дважды.
– Ты сам веришь в это?
– Верил прежде. Но перестаю верить, глядя на тебя, Лаура!
– Гляди, Карлос! Гляди. И слушай. Здесь, на распутье[15]. К безумию и гибели ведет дорога на север, к спасению тысяч людей, славе и благодарности – на восток, к морю и дальше. Подумай, прежде чем избрать путь, рыцарь! Какую из дорог следует предпочесть тому, кто ищет истинного подвига? Ты хотел видеть знак – я принесла его тебе. Страшному знамению ты бы воспротивился, но мое, доброе, прими! Ведь и сам ты – знак для многих. И для меня…
«Ее голос!.. – Дон Карлос снова закрыл глаза. – До чего глубокий и звучный! Несущий мир и благодать в самую душу. Лаура Кампана де ла Сьерра, Колокол-с-Горы! Сам Бог не придумал бы лучшего имени для нее!»
Луна еще не достигла полуночи, когда рыцарь, стоящий на распутье, выбрал дорогу.