– Что ж, парень, дело наше дрянь. – Невеселый трактирщик с черными копнами курчавых волос по обе стороны сверкающей лысины с громким стуком поставил на стол кружку вина.
Санчо Калверра пригубил.
– С чего это? – Калверра решил, что говорить стоит поменьше, а слушать побольше, поэтому прежний льянеро, посланный в Пуэрто-де-Сантьяго в числе нескольких разведчиков, сдерживался изо всех сил – оставлять болтовню трактирщиков без троекратно большего ответа было не в его привычках.
– Сам посуди! – Трактирщик грузно опустился на табурет; тот жалобно скрипнул. – Время такое. Тревога-то и раньше ходила, слухи да пересуды. И то бы не беда, альгвазилы на болтунов найдутся, розги тоже, но воздух, что ли, сечь, если пропитался он тревогой, как жареный поросенок чесноком? Ну и дотревожились, парень. Третьего дня тряхнуло так, что кое-где стены трещинами пошли. В кладовой у меня полки стояли с вином, что лишь благородным сеньорам подавал, – так порушились, пута мадре, как есть, все бутылки вдребезги. На пятьсот добладо убытков за пару мгновений!
– Не позавидуешь тебе хозяин, – загудел из угла огромный человек с испитым лицом, похожий то ли на махо, то ли на двуногого быка без рогов. – И мне тоже – где я был, когда вино твое лилось задаром?
– Вилку тебе в печень, Эль Колоссо! – ворчливо бросил трактирщик. – Ты, парень, его не слушай. Он у нас один такой, особенный. Матушка его – беспорядок, а отец – стакан с вином!
Эль Колоссо тем временем взял себе «Пламени». Затем чиркнул огнивом – и над краями кружки поднялся синеватый огонь. Гигант потянул пылающее питье к своей раскрасневшейся чернобородой роже.
– Видал, что творит? – вздохнул хозяин. – Чистый дьявол!
– Ну-ну! – промычал любитель крепкого. Не отрываясь от кружки, он свободной рукой рванул рубаху на груди – под ней в черной густой шерсти лежал огромный железный крест на толстенной цепи.
– А с чего на улицах ваших не протолкнуться? Люди с пожитками, а кто с оружием, солдаты маршируют, вестовые носятся?
– А все то же, парень. Мало что тряхнуло, так еще орлы полетели. Или сам не видел?
– А то как же? – Калверра притворялся простаком изо всех сил. – Они каждый день кружат. Нам, пастухам, что с того?
– Ай, парень, диву даюсь! Они на восток летят во множестве и не возвращаются! У нас как заметили, так и к морю кинулись. Вспомнили древнее поверье. И то сказать – зря ли мы столько лет Дальние земли воюем? Занять пора, коли своей земле скоро конец придет. Сложилось все, видишь? А что солдаты – так то в довесок. Мало нам орлов да землетрясений, так еще и война в придачу!
– Это которая за морем? – Санчо продолжал разыгрывать простофилю. Его забавляла эта роль, а более того – растущая болтливость трактирщика.
– Ай, парень! Ничего ты не знаешь, ничего не ведаешь!
– А ты, хозяин, все знаешь! – осклабился Эль Колоссо. – Что пьяные генуэзцы в кабаке твоем несут, то тебе и истина!
– Те господа алькальду служат! Из первых рук вести получают. – Трактирщик ткнул пальцем в потолок с таким видом, будто на втором этаже заседал городской магистрат. – Вчера в город пожаловал некий сеньор прямо из Южного удела… Хоть про бунт тамошних жителей тебе известно? Ну хвала небесам! Так вот, тот сеньор со своими людьми пожелал уйти на Материк, на Дальние земли его величества. Уже, пожалуй, ушел. Но прежде имел аудиенцию у господина алькальда. Худые вести ему принес. Мятежники-то из удела походом идут, прямо на нас. Грабить хотят портовый город. Такие дела, парень. Так что носимся нынче, как Богом проклятые. Люди за море рвутся, ну, ясное дело, в порт для начала. Рыночную площадь запрудили – сказать страшно.
– Это те, кому достаток позволяет. Судовладельцы в порту быстро наживу почуяли, ихос де путас, взвинчивают цены. А тех, кому место на корабле не по карману, призывают в ополчение. Силком загоняют, – кивнул Эль Колоссо. – Для того резона вроде как и землю не трясло, и орлы Остров не покидают, и город стоит на века, только от врага оборонимся и заживем как прежде.
– Да тихо ты, крамольник! Сил моих нет! – схватился за голову трактирщик. – Меня же с тобой за компанию на правеж поволокут!
– А пока не волокут, налей! Мне и сеньору приезжему!
– Потому и войска на ногах, и генуэзцы, и ополчение, – продолжил хозяин. – Многие призыву вняли, хотя, – он покосился на альгвазила у дверей, – дерьмом от него несет за милю, прав Эль Колоссо. Я при себе только младшего сына оставил, прочих – они семейные – в порт отослал.
– Так что, парень, или убирайся откуда пришел, и да хранит тебя Божья Матерь, или ступай в порт, если добладо у тебя вдоволь. Иначе и пытаться не стоит, – прогудел Эль Колоссо, принимаясь за вторую кружку, правда уже не подожженную. – А то, не ровен час, сцапают тебя люди алькальда и заставят драться за него. Видишь, два выхода у тебя. Как у того матроса, которого ненароком проглотил морской змей!
– Сам-то он где?
– Змей? В море, где ж еще!
– Да нет же, алькальд!
– Здесь, где ж ему быть? Возглавляет оборону.
– А я, как и прежде, говорю вам, ваша милость, что встречать их в долине за городом – глупость! – горячился Федерико Тарталья, командир генуэзских наемников.
– Я слышал вас, Тарталья! – Граф де Осте-Тиерра, алькальд Восточного удела, горячился не меньше. – Вы повторяете и повторяете, что для нас лучше обороняться, но ваша наука – для крепостей, стоящих под защитой стен! В городе подобным образом укреплен только порт, и тот не идеал фортификационного искусства!
– При чем здесь стены? Прикажите ополченцам копать рвы и насыпать валы на окраинах города. Пусть опрокинут повозки, разберут мостовые и соорудят баррикады. Потери штурмующих укрепления всегда больше!
– Вы сумеете посчитать потери города от изысков вашего военного гения? – шустро парировал алькальд. – Или вас пугает противостояние обученной терции каким-то оборванцам в открытом поле?
– Эти оборванцы, ваша милость, уничтожили терцию полковника де Феросы!
– А мы с вами не де Фероса, мир его праху!
– Вы даже не представляете их численность!
– Перебьем – сосчитаем, – поставил точку алькальд. – А я клянусь всеми святыми, что на улицы города мятежники ступят не иначе как под конвоем.
– У нас всего одна терция да пятьсот моих пехотинцев, ополчение не считаю. Вы напрасно не задержали того проезжего дворянина, не допросили его как следует!
– Посоветуете мне что-то еще? – язвительно осведомился алькальд.
– Вы бы хоть местность изучили, – устало закончил кондотьер.
– К чему изучать давно знакомое? Долина ровная как стол, отличное место для действий пехоты.
– И конницы! У нас ее нет, но вы знаете что-то о кавалерии врага?
– Скачет на собаках?
– Хоть бы и так! Если ударят из-за холмов, что окружают ваше ровное поле, нам придется солоно!
– Довольно, сеньор Федерико! Вы командуете генуэзскими наемниками, поэтому займитесь своим делом и перестаньте командовать мною!
– Слушаюсь, – скрипнул зубами кондотьер.
– Между холмами пологий спуск, за ним – ровная как стол долина. – Дон Карлос собрал офицеров на военный совет. – Неплохое место для битвы. Нам известно, что в городе стоит одна терция королевской пехоты и пять сотен генуэзских наемников. К тому же ополчение, о числе которого мы ничего не знаем.
– Пуэрто-де-Сантьяго превосходит Эль Мадеро втрое, – со знанием дела произнес падре Бенедикт. – Не менее тридцати тысяч жителей, возможно, и больше. Трудно сказать, сколько людей призовут к оружию.
– А также что это будет за оружие и как они с ним управляются, – закончил дон Эстебан Гомес.
– Вместе с ополчением их может оказаться не меньше, чем нас. – Дон Карлос щурился, глядя на угли в жаровне; пламя встало высоким сполохом, и командор медленно провел пальцами через него – посередине, где не обжигало. – Взгляните, сеньоры. Вот поднимается огонь, высокий и яркий. И жгучий. (Язычок пламени дрогнул под пальцами идальго.) Но он не удержится сам по себе. Его исторгает вот этот уголек. – С этими словами идальго подхватил уголек щипцами, поднял над жаровней и встряхнул, сбив пламя. – Я говорю это к тому, что ополчение сплотится вокруг регулярной армии и рассеется, как только армия будет разгромлена.
– Значит, нужно сделать так, чтобы они не вышли в бой все вместе, – предложил дон Иньиго. – И не заняли оборону в городе. Иначе сил нам может не хватить.
– Все верно, сеньоры, но мы можем обойтись без боя – у нас королевская грамота, – ответил дон Карлос. – Поэтому на завтрашних переговорах с правителями города они должны убедиться, что мы спать не можем, так хотим завоевать для короля Магриб! Но будьте готовы к обратному. Если они откажутся дать нам корабли до Материка, мы возьмем их силой. Мы покажем им лишь одну терцию, выманим солдат из города на равнину, свяжем боем и окружим. Так численный перевес окажется на нашей стороне. Атака во фланги и окружение за вашими терциями, господа, – обратился он к дону Эстебану и дону Иньиго. – Половину рот пускайте в бой, половину держите в резерве, если горожане выйдут на помощь солдатам.
– Я хочу сказать свое слово, сеньоры, – поднялся капитан Пабло Вальехо. – Наши солдаты отважны, но выучкой пока еще уступают королевским. Есть способ сохранить строй, когда дойдет до столкновения. Еще не поздно донести его до наших людей, пока они не становятся к битве. У нас достаточно алебард и гизарм, но не слишком много обученных меченосцев. Господин командор, прошу, позвольте моей роте сражаться в авангарде.
– Я все же надеюсь, что удастся решить дело миром, – сказал дон Карлос падре Бенедикту, когда совет закончился. – Плохо, если они начнут сопротивляться. Город придется брать приступом.
– Трудно? – как-то по-особенному взглянул падре Бенедикт.
– Война сама по себе занятие не из легких, – сухо отвечал командор. – Было бы намного тяжелее, окажись у города стены.
– На переговоры я поеду с вами, сын мой. Постараюсь пособить с Божьей помощью. Однако, уповая на Бога, держите тетивы сухими.
Собираясь уходить, падре развернулся к командору.
– Трудно идти войной на соплеменников, – снова заговорил он, тяжело вздохнув. – Однако, поднимая мятежное знамя, наивно было бы полагать, что в своем праведном гневе мы сразу же достигнем Лас Агиласа. И даже там не каждый человек враг нам.
– Сейчас, святой отец, нашими врагами будут те, кто преградит нам дорогу с оружием в руках. Иного не дано. Орлы летят. А с нами – женщины и дети.
– С ними тоже. – Падре отвел полог шатра, взглянул в небо. – И орлов они заметили так же, как мы. Хотя думается мне, что кораблей в порту хватит всем – я помню, как бывало прежде. Мне тоже трудно, – продолжил он. – Пуэрто-де-Сантьяго – мой родной город.
– Вы не говорили об этом прежде, святой отец!
– Прежде мы сюда не направлялись. И я не собирался возвращаться, но пути Господни неисповедимы. Если бы я знал тогда, двадцать лет назад, что вернусь так, как теперь… Когда нынешний король привел своих генуэзцев, он высадился именно здесь. Все понимали, что от наемников добра не жди. Многие предвкушали междоусобицу. От меня, служившего в одном из храмов города, и от еще нескольких подобных мне много не требовалось – только благословить солдат Молниеносного для похода в сторону Лас Агиласа. Я отказался и сразу же угодил в темницу. Было много брани и угроз, со временем дошло до кардинала. Я ждал обвинения в ереси, но помогло чье-то заступничество, и поныне не знаю, кого мне следует благодарить. Вместо суда меня просто перевели служить в Эль Мадеро – а ведь я ожидал костра! Сейчас я возвращаюсь в этот город вместе с могучим войском. И дай мне Бог не думать об этом как о возмездии!
Снова вздохнув, священник выпрямился. Глаза его сверкнули, выражение лица сделалось решительным.
– Благословляю тебя на победу, сын мой! – твердо произнес он. – Словом или мечом! Ради жизни и лучшей доли для всех!
На холмах развернули полевой госпиталь – три десятка человек, хоть немного сведущих во врачевании, под началом лекаря Хосе Морено.
– Что можем – то сделаем, друзья, – сказал старый марран. – Имейте в виду, всех спасти не сумеем. Трем десяткам не исцелить всех там, где несколько тысяч принимаются убивать и калечить друг друга. Будем усердны. Будем терпеливы.
Напоследок Морено вышел из шатра. Лекарь оглядел лагерь жителей Эль Мадеро.
– Ой-вэй![16] – вздохнул старик. – Тут целый народ!
Здесь же к Морено подошли его жена и дочери. Старик крепко обнял родных.
– Людям страшно, – сказала пожилая женщина. – Сумеем ли мы переправиться?
– Верь в лучшее, Роза, радость моя, – ответил лекарь. – Командор – человек чести. А нашему народу не привыкать к изгнанию. Нам ли не знать, что исход – еще не смерть? А этой земле, что была нашим пристанищем, мы еще поклонимся напоследок, облегчив страдания раненых. Я хочу верить, что сумеют договориться миром и вся подготовка к битве останется-таки предосторожностью.
«Не знаю, куда и зачем летят орлы, – подумал Морено, возвращаясь в госпиталь. – Но воронов на поле близ Пуэрто-де-Сантьяго слетелось предостаточно…»
И сейчас, много лет спустя, я продолжаю сожалеть о том, что не могу подробно описать переговоров и того, что последовало за ними. Я пишу эти строки много позже. Что-то вспоминаю сам, что-то – со слов очевидцев, которых сумел найти. Даже дон Карлос описал события по-военному сухо и коротко, а ведь он видел не в пример больше, чем я.
Переговоры с алькальдом Пуэрто-де-Сантьяго я видел ближе многих – сеньоры офицеры взяли меня с собой. Я, к своему стыду, успел забыть многое, так как писать на месте, по свежей памяти, не мог, а снова взяться за перо сумел совсем нескоро. И не повторить мне, и не придумать заново тех слов, что прозвучали с обеих сторон. Скажу лишь, что на месте алькальда я поверил бы генералу де Альварадо и его бравым капитанам, рвущимся оправдывать дарованное государем прощение и немедленно отправиться крестовым походом на Магриб, чтобы служить Островному Королевству. Я поверил бы генералу, а также жалованной грамоте с королевской печатью.
Однако грамота, как всякий закон, есть лишь слова, красиво написанные на бумаге, а слово имеет силу лишь тогда, когда человек пожелает исполнить его. Алькальд исполнить не захотел. Не помогла даже гербовая бумага, что уж, даже предложение благодарности, сделанное мудрым падре Бенедиктом. Этот мерзавец на королевской службе (я позабыл его имя и помню лишь графский титул) как будто упивался своей возможностью захлопнуть портовые ворота перед носом у людей, учтиво просивших содействия. Даже теперь меня коробит, когда я думаю, как жилось горожанам под властью такого сановника. Поистине тщеславие и жестокость, помноженные на спесь, дают страшный результат. В тот день результатом стала битва.
Я считаю своим долгом описать ее, ибо может статься, что мои строки будут единственным свидетельством того кровавого дня. Я постараюсь показать ее настолько ярко, насколько смогу, и пусть пытливые умы будущего размышляют о том, возможно ли было избежать кровопролития. Я находился там в тот день и много думал об этом после. Я говорю: «Нет, это было невозможно». Ибо грубую силу одолеет лишь сила, помноженная на благоразумие.
Добавлю лишь, что мы готовились к такому повороту событий. Когда стало ясно, что добрым словом ничего нельзя добиться, дон Карлос, обычно немногословный, но удивительно острый на язык, не то что задел – опрокинул и перемолол в труху самолюбие алькальда, не произнеся при этом ни слова клеветы или оскорбления. После такой прощальной речи тот и думать не мог об обороне, ибо сам жаждал нападения, благо готовые к бою роты стояли у него за спиной.
Дон Карлос проехал перед строем; солдаты салютовали мечами и пиками, приветствуя командора. Идальго видел суровые решительные лица людей, обреченных навсегда покинуть родную землю, мало того – покинуть с боем. Об орлах Грандо Монтаны знали все, но не меньше пугающих слухов и поверий ходило о Дальних землях и их обитателях. Сейчас солдат следовало воодушевить.
– Люди вольного города! – произнес идальго. – Вы видите, что мир приходит в движение! Знайте, что Провидение на нашей стороне, ибо древнее знамение мы встретили в пути! Я вижу, что вы встревожены – земли за морем сулят неизвестность. То же испытал я, отправляясь на Материк много лет назад. Я видел Дальние земли, и слово мое в том порукой, что жизнь в Испании ничуть не хуже, нет, стократ лучше нашей! Там нет Молниеносного с его поборами. Молодые королевства в Кастилии и Арагоне набирают силу. Они примут новых людей, каждому хватит земли, жилья и достатка. Все, что нужно нам, – достичь тех берегов, а в порту города, что вы видите перед собой сейчас, вдоволь кораблей! Нам противостоят не сородичи, нет – лишь жестокость и равнодушие тех, кто возомнил, что вправе преградить нам дорогу к жизни! Тех, кто в спеси своей решил, что, владея выходом к морю, волен не считать за людей всех прочих! Но правда в этом споре на нашей стороне и удача в бою пребудет с нами! За всех, кто дорог нам! Пробудись, железо!
– Пробудись, железо! – разразился криками строй. – Святой Георгий!
Еще с вечера донью Лауру охватила тревога, возможно, самая сильная в жизни. Такого не было ни много лет назад, когда на Дальние земли отправился покойный супруг, ни когда запылал охваченный мятежом Эль Мадеро, ни когда кабальеро дон Карлос возглавил войско вольного города. Бардэсса умела поднять дух себе и другим, подарить надежду, но сегодня ее саму одолело саднящее, душное беспокойство. Неужели передалось общее чувство, нависшее над лагерем, полным мирных жителей?
С доном Карлосом она виделась утром – долго держала его за руки, молча смотрела в глаза. Просила беречь себя, не лезть в самую гущу. Он лишь покачал головой – рыцарь не мог обещать подобного, как не мог обещать и того, что все обойдется без битвы.
Она просила небо хранить его, но возможно ли полагаться на одни молитвы той, что привыкла действовать? Как же тяжело ждать в неведении и понимать, что ты не в силах помочь? Да и чем она могла помочь ему сейчас, среди мечей и пик, гремящих там, далеко в долине?
– Одни дерутся с нашими, а другие тем временем проваливают по морю, – ворчал старый бородатый льянеро. Лаура узнала его – тот самый, что помогал уводить людей подальше от Торо Браво. – Их старейшины уже, пожалуй, сели на корабли.
– И бьются же за них! – Собеседник старика чистил лошадь возле коновязи.
– Так им сказали, что мы их перебьем, а они и рады верить! Бегут в порт, как от огня, сам видел!
– Кто там в порту заправляет? Ты же туда ездил?
– Дон Энрико де Сото, так его, кажется.
– Дон Энрико де Сото? – Встрепенувшись, Лаура повернулась к двум собеседникам.
– Да, так его назвали, сеньора, – кивнул старик. – Мне даже видеть его довелось.
– Каков он из себя?
– Молодой господин. Высокий такой, худощавый. Бороды нет, рубец через все лицо. Что с вами, сеньора?
– Ох, ничего, – перевела дух бардэсса. – Значит, дон Энрико де Сото возглавляет оборону порта?
Пастухи закивали.
– Дон Педро, вы же знаете, что порт укреплен со стороны города! Его оборону возглавляет мой кузен!
– Что вы хотите этим сказать? – нахмурился дон Педро, идальго, поставленный начальником кавалерии после изгнания де Агилара.
– Это очень опасно! Вы же слышали о разгроме флота корсаров шесть лет назад в бухте Северных ворот?
– Слышал, – кивнул дон Педро.
– Дон Энрико де Сото – участник той битвы! Он вел в атаку брандеры, сам поджигал их! Он упрям и храбр до безумия, не остановится ни перед чем! Он будет биться повсюду: на арке портовых ворот, на пирсах, сходнях, на палубах кораблей! Он не уступит порт, даже если море покраснеет от крови! Я одна смогу убедить его сложить оружие! Я должна попасть в порт раньше, чем командор начнет штурмовать его!
– Каким образом? В долине бой, в городе – собранное против нас ополчение! Всей нашей коннице не пробиться к порту сейчас!
– Я и не прошу всей! Дайте мне несколько всадников!
– Что могут сделать несколько всадников там, где не справиться целой сотне? Донья Лаура, при всем уважении к вам времени нет и людей тоже! – Дон Педро сердито сжал поводья. – Нас ждут на поле боя, конницы мало, мне каждый человек дорог! Вы же только напрасно погубите себя и других. Где уже дошло до пик, поздно договариваться! К тому же не начальник порта командует войсками! Оставайтесь в лагере, сеньора де ла Сьерра, и да поможет нам всем Пресвятая Дева!
Плотные ряды пикинеров наступали друг на друга. Где-то в глубине построения стучал барабан, в такт ему звучали шаги сотен ног. Острия пик поднимались к небу, но уже в передних шеренгах оружие взяли на изготовку, и острия угрожающе нависли, уставившись на врага. Шагали в ногу, не слышно было боевых кличей, шлемы-барбюты закрывали лица солдат. От этого казалось, что готовы столкнуться не люди, но грозные железные фигуры.
Пабло Вальехо, в прошлом рядовой пикинер, а ныне капитан, в молодости служил на Острове и сражений видел немного – всего одно. Но запомнил его на всю жизнь. Он знал, что шагающая терция похожа на отлаженный механизм лишь вначале. Ряды сойдутся, люди пустят в ход пики, несколько мгновений пройдут в молчаливом давлении, и в следующий миг между рядами разразится настоящий ад. Завопят раненые, убитые повалятся под ноги своим товарищам, затрещат древки, сталь столкнется со сталью, стремясь дорваться до живой плоти. Победу одержат те, что дольше выдержат напор, передавят противника, заставят его строй рассыпаться перед железной щетиной пик.
Вальехо помнил, что строй пикинеров рушится не только встречным напором другого строя. Тогда, двадцать лет назад, перед самым столкновением пик генуэзские ряды вдруг раздались и под нависающие древки бросились, прикрываясь щитами, меченосцы. Пикинерам первых рядов невозможно было оставить пики, а между тем меченосцы навязали им ближний бой и безнаказанно рубили и кололи не ожидавших такого поворота солдат. Вальехо навсегда запомнил свою растерянность в тот миг, когда собственная пика, такая тяжелая и надежная, вдруг сделалась бесполезной. Совсем близко промелькнул край щита, оскаленная рожа и нахальные глаза итальянца, а ногу пронзила острая боль – старый солдат и сейчас прихрамывал.
…Двадцать лет назад он сражался за королевство – но защитники короны оказались с обеих сторон, и одни жестоко расправились с другими. С тех пор королевства для Вальехо не существовало. Он примкнул к восстанию, чтобы защитить свой дом, но и дом, и землю пришлось покинуть – говорят, дни их сочтены. Остались только родные – и за них сегодня бывший грахеро взял в руки алебарду вместо офицерского протазана…
Между остриями пик было всего несколько шагов, когда капитаны дали команду и в передние ряды пропустили бойцов с алебардами. Ряды сомкнулись на ходу. Это стало неожиданностью для меченосцев, что мигом позже бросились вперед из-за пик королевской терции. Одно дело – отводить щитам неуклюже длинные пики, опасные лишь во множестве на большом расстоянии, другое – противостоять частым ударам тяжелой алебарды, от которой и щит не всегда спасает. Схватка была скоротечной: те меченосцы, кому повезло уцелеть, убрались назад, под защиту пик. Вооруженные алебардами противники наступали по пятам, раздвигая и срубая древки, не давая противнику сомкнуть строй перед часто выставленными пиками.
Битва разгорелась. Первая терция повстанцев насмерть сцепилась с королевскими отрядами, те, хоть и проиграли первый натиск, не уступили. Стойкости и выучки солдатам было не занимать, а схватка с внезапно сильным противником лишь раззадорила их. Капитан Пабло Вальехо сражался в первом ряду, бешено орудовал алебардой. На благодушного грахеро было страшно смотреть: так и только так могла выглядеть старая, давно перебродившая ярость, потоком рвущаяся наружу. Солдаты бросились за своим капитаном, в тесноте в ход пошли топоры, кинжалы и фальшионы, лязг, рев и грохот поднимались над долиной.
– Пробудись, железо! – неслось с одной стороны.
– Сантьяго! – вторили с другой.
– Святой Георгий! – вопили все вместе.
– Де пута мадре! – Вальехо на миг заглушил первых, вторых и третьих.
– Они увязли, и крепко! – проговорил дон Карлос, наблюдая столкновение двух терций на равнине. – Пора!
Запели сигнальные трубы, и отряды Второй и Третьей терций, появившись из-за холмов, атаковали фланги королевской пехоты и двинулись дальше, стремясь окружить врага.
По рядам королевской терции пронесся вопль ярости – солдаты заметили, что их окружают.
– Что я говорил? – скривился Тарталья, показывая алькальду на движение из-за холмов. – Терцию заманили в ловушку и перебьют безо всякой пользы!
– Черт! – процедил алькальд. – Этот де Альварадо оказался по-настоящему хитрой бестией! Отправляйте туда резерв, Тарталья! Своих людей!
– Не стоит. Нужно выводить оттуда ваших, пока окружение не замкнулось. Кроме них, город защищать будет некому! Прикажите трубить отступление, пока не поздно! Хотя бы три сотни успеем уберечь!
– Вводите резерв, Тарталья, это приказ! – рявкнул алькальд.
Вместо этого кондотьер отдал генуэзцам приказ отходить к городу. На вопрос алькальда, какого дьявола он делает, он спокойно ответил:
– Защищаю город.
На окраине, у самого входа в улицы, Тарталья перестроил оставшихся солдат к обороне. Выставили пики, стрелки заняли позиции на вторых этажах и на крышах домов – так они могли вести обстрел поверх строя.
Отряды повстанцев бросились на приступ, но угодили под такой град болтов, что отступили в беспорядке, потеряв многих убитыми и ранеными. Перестроившись, повстанцы повторили атаку, снова попали под обстрел, смогли добраться до пикинеров и вступили в схватку с ними. Но не было в них силы, способной прорвать строй. Атака увязала и слабела на глазах, генуэзцы же держались со стойкостью обреченных.
– Р-разойдись! – Впереди строя появился могучий капитан Эрнандес. Бывший начальник альгвазилов был облачен в легкие доспехи – он оставил на себе лишь кирасу, каску и боевые перчатки. В руках капитан сжимал двуручный меч, да такой огромный, что все его собратья рядом с ним казались бы игрушками. – За мной! – взревел Эрнандес. – Пробудись, железо!
Капитан прянул вперед. Грузный силач двигался невероятно прытко. Чудовищный меч закружился в его руках, и не было вокруг ничего, способного уцелеть под его ударами.
…Всю жизнь Мигель Эрнандес делал то, к чему обязывала его данная в молодости присяга. Вряд ли отыскался бы во всем Южном уделе служака, более ревностный и менее дружный с властями. Награды постоянно чередовались с упреками и обещаниями выставить со службы. Капитан быстро понял, что виной тому раздоры правителей Эль Мадеро – угодить всем сразу альгвазилы не могли. Неурядицы и тяготы службы капитан сносил с завидным спокойствием, однако под конец подобное ему осточертело. Именно поэтому капитан альгвазилов едва ли не первым внял мятежному призыву дона Карлоса.
Эрнандес и прежде задумывался о действующей армии. Он не пожалел денег на уроки лучшего в уделе учителя фехтования, со временем заказал в гильдии оружейников двуручный меч под стать себе. И сейчас капитан был уверен, что без его меча людям вольного города не обойтись…
Обрубки пик разлетались так, как будто их сшибало пушечными ядрами, солдаты валились с ног. Эрнандес оставил за собой широкую просеку, и повстанцы ринулись в нее.
Бой неумолимо катился из долины, заваленной телами, в город. Конница рассеивала и била уцелевших, не давая им собраться снова. Все силы и взоры обеих сторон устремились к окраине, где держали оборону генуэзцы Тартальи.
Никому в целом лагере и даже в целом городе не было дела до шести всадников, незаметно выехавших из-за холмов к самым домам городской бедноты. Здесь не нашлось бы ни одной широкой улицы, способной пропустить вооруженный отряд, но также – ни одной баррикады поперек пути, ни одного стража или простого человека: хозяева то ли попрятались, то ли убрались подальше от опасности.
Шестерым всадникам хватило узких проулков.
– Понсо, ты был тут раньше? – спросила Лаура старика-провожатого.
– А то, сеньора! Здесь я возвращался позавчерашним вечером. Дорога дрянь, настолько плохая, что даже не стерегут! Нам в самый раз, но придется петлять – до порта не близко.
И они петляли – долго и осторожно, но со всей поспешностью, какая возможна в незнакомых и опасных местах. Без помощи старого Понсо им вряд ли удалось бы найти дорогу в переплетениях узких улиц и переулков. Приходилось перепрыгивать невысокие ограды, протискиваться в проходах между стенами, где едва могла пройти лошадь.
Льянеро намеренно избегал мест, где могли бы встретиться войска, но по мере приближения к рыночной площади дорога выходила на главные улицы, более прямые и широкие – и более опасные. Несколько раз навстречу попадались вооруженные отряды – одни спешили в сторону окраин, другие, наоборот отступали вглубь города. Раз или два всадники сливались с толпой горожан, что спешили пройти через выставленные ополченцами кордоны – напуганные боем люди торопились укрыться в укрепленной гавани. С одной улицы уходили едва не галопом – на нее выплеснулось сражение, в воздухе злобно зажужжали болты.
Отчаянный бой на окраине продолжался не более часа – солдаты под началом Эрнандеса прорвали оборону. Подоспевшие лучники осыпали стрелами окна и крыши домов – им удалось подавить королевских арбалетчиков.
Отряды повстанцев завершили разгром королевской терции и с ходу атаковали город, вломившись сразу в нескольких местах. Оставшиеся солдаты и городские ополченцы сопротивлялись яростно, но беспорядочно, все чаще обращались в бегство, не приняв боя, – как ни грамотен был Тарталья, но он не мог успеть везде и сразу.
Воины дона Карлоса сохранили боевой порядок и входили все дальше и дальше в город, громя высыпавшие навстречу ватаги, штурмуя баррикады там, где их успели воздвигнуть. Все городские улицы сходились к центру города, широкой рыночной площади, за которой находился порт – ворота удобной гавани со множеством кораблей – тех самых, которые грамота из Лас Агиласа предписывала передать незамедлительно…
Одну из улиц на подступах к площади укрепили на совесть – для баррикады не пожалели повозок, камней и всего, что только можно было нагромоздить поперек прохода. Солдаты и ополченцы защищали ее по всем правилам военного искусства – ясно было, что здесь успели подготовиться. Арбалетчики стреляли залпами, навстречу атакующим громыхнули легкие бомбарды, видимо снятые с кораблей. Первый приступ откатился, даже не достигнув укрепления. Второй, более ожесточенный, встретили и отбросили пиками.
Летописец Алонсо де Вега, в бою менявший книгу и карандаш на арбалет, пережил оба приступа – что́ там, с начала сражения юноше повезло оставаться без единой царапины, хотя вокруг то и дело падали убитые и раненые. Он чувствовал азарт, снова и снова натягивая тетиву арбалета и выпуская болты. Он уже знал, что ужас и отвращение придут после, и не думал об этом сейчас, в разгар боя, бок о бок с товарищами по оружию.
Опустив руку в колчан, Алонсо не нашел болтов. Люди медленно отступали от баррикады, волокли раненых, многие так и остались лежать. На баррикаде радостно вопили, размахивали оружием, кто-то повернул в сторону нападающих голую задницу – для нее-то летописцу-арбалетчику и не хватило болта.
Алонсо сплюнул с досады. И едва не зажмурился, вспомнив…
…Он не мог забыть давно минувший отвратительный день, один из тех, когда недовольный народ в Лас Агиласе заволновался. Никто не знал, чем завершится заседание в королевском совете, все ждали решения, но его не было. С амвонов в храмах вещали привычное о Божьей благодати, любви к ближнему и власти, дарованной от Бога. Говорили – и сами, похоже, не верили собственным словам. В те дни народ как будто сходил с ума от беспокойства за завтрашний день. Одни заливали тревогу в тавернах, другие под шумок сводили счеты с займодавцами и любовниками собственных жен, третьи хищно поглядывали в сторону зажиточных марранов.
В один из подобных дней едва ли не целая сотня махос обрушилась на здание Университета, где как раз завершал обучение будущий летописец восстания вольного города. Нельзя сказать, что и сами студенты были невинными агнцами, чуждыми пьянства, драк и прочих безобразий, однако, когда по главному входу градом посыпались булыжники, зазвенели стекла окон, людям в здании сделалось не по себе. Алонсо помнил вид из окна – даже не толпу, но какое-то пестрое, мерзко гогочущее человеческое (ой ли! звериное!) месиво, осыпающее камнями вход в храм науки. Он попытался выйти и едва не был убит шальным булыжником – повезло уклониться, удар пришелся вскользь.
Студенты жались за дверями. Многие уже схлопотали камнем: кто бинтовал рассеченную голову, кто плевался кровью, кто прижимал к синякам оловянные кружки. Никто не решался выйти на улицу, а между тем народу внутри здания было не меньше, чем бандитов снаружи, возможно, и больше. Суетились растерянные профессора, люди приглушенно ворчали, стонали от боли и матерились.
Внезапно Алонсо осенило. Черный ход! Черный, чтоб его, ход с другой стороны здания!
План родился мгновенно. Собрать товарищей по несчастью, выйти из черного хода, внезапно напасть на погромщиков с фланга (Алонсо видел, что толпа растянулась вдоль фасада Университета в довольно тонкую линию). Нужно совсем немного – побольше людей (благо вот они!) и решительные действия (а что еще остается делать?).
– Друзья! – крикнул Алонсо, взобравшись на лавку. – Послушайте!
Десятка два голов обернулось к нему. Алонсо коротко изложил свой план – и не увидел ни одного воодушевленного.
– Справимся только вместе! – убеждал Алонсо. – Немногим там делать нечего!
– Это тебе делать нечего! – бросил кто-то.
– Хочешь – пытайся, – ответствовал кто-то другой.
Махос забавлялись еще час, пока прибывшие на место альгвазилы не оттеснили их копьями. Алонсо до сих пор досадовал за тот случай и не знал наверняка, что угнетало больше всего: беспричинная жестокость толпы, трусливое безразличие товарищей или собственный отважный порыв, пропавший втуне…
…Рядом осел на землю раненный в бедро знаменосец. Еще миг – и он обронил бы голубое полотнище с белой чайкой.
Алонсо подхватил знамя левой рукой, правой рванул из ножен эспаду (черт, до чего неловко!).
– Вперед, братья! – не своим голосом вскричал летописец. – Вперед, за мной! Пробудись, железо!
С этими словами Алонсо бросился в сторону баррикады.
Укрепление вдруг показалось ему страшно далеким. Собственные шаги как будто не сдвигали его с места. Алонсо почувствовал себя единственным перед лицом врагов – сейчас он достигнет баррикады, и они вцепятся в него, вырвут из рук оружие и повалят на землю.
Справа показалось острие гизармы, затем Алонсо обогнал солдат, рычащий и оскаленный. С другой стороны – еще двое таких же. Алонсо расслышал за спиной топот множества ног. Ему удалось! Удалось поднять людей на новую атаку, сейчас, пока забаррикадировавшиеся не успели оправиться от предыдущей!
Защитники укрепления засуетились. Пики и алебарды поднялись навстречу, но уже неровно, вразнобой. Мелькнуло и исчезло несколько спин – кто-то, не выдержав, бежал прочь. Прямо перед Алонсо внезапно поднялась дощатая створка, и юноша успел увидеть за ней круглую черную дыру.
Грохот заглушил все звуки, вонючий серный дым заволок глаза. Ничего не видя и не слыша, Алонсо почувствовал, что кто-то схватил его за правую руку раскаленной пастью и с силой рванул вверх и назад, едва не опрокинув навзничь. Алонсо взглянул на руку – и не увидел ее, только обрывки одежды, да клочья мяса, да бьющую фонтаном кровь ниже локтя.
Стены домов, проклятая баррикада, копья и светло-серое небо завертелись перед глазами юноши. Где-то впереди метнулось голубое знамя повстанцев; «Пробудись, железо!» – неслось оттуда. «Сукины дети!» – заорал кто-то над самым ухом.
Над Алонсо склонился Иисус Христос. Сын Божий был удивительно похож на старика из городской гильдии живописцев.
Оставшиеся защитники Пуэрто-де-Сантьяго собрались на рыночной площади, встали в последний строй. Здесь битва закипела не на жизнь, а на смерть – люди с обеих сторон разъярились, среди горожан никто и не думал, что можно сдаться. Сам дон Карлос возглавил атаку. Тарталья узнал командора и бросился на него, и жестоким был поединок. Воины преломили копья, изрубили щиты, ни один не уступал другому. Страшным ударом сверху, от локтя, генуэзец едва не разрубил наплечник командора, размахнулся для нового удара – и здесь дон Карлос сумел вогнать клинок в плечо своему противнику, пробив кольчугу и стеганый дублет. Тарталья покачнулся в седле, занесенная для удара рука бессильно опустилась, и дон Карлос нанес последний укол – в лицо кондотьера.
Обезглавленное войско горожан бросилось врассыпную: одни успели запереться в соборе, другие – за воротами порта, защищенного со стороны площади толстыми стенами двадцатифутовой высоты.
В полумиле от рыночной площади путь всадникам преградили вооруженные люди – десяток пеших ополченцев под началом офицера. Они упорно не желали пропускать незнакомцев дальше, и убедить их словами, изобразив посыльных к алькальду, оказалось невозможно.
– Был алькальд, и нет! Как побили наших на окраине, его и след простыл! – заявил офицер.
Другой ухватил за повод коня Лауры.
– Тебе, красавица, теперь спешить некуда, – ухмыльнулся ополченец и тут же свалился – Понсо метнул дротик, опрокинув наглеца навзничь. Завязалась схватка.
– Лаура, скачи по прямой! – крикнул старый льянеро, метнув в ополченцев второй дротик. – Порт в той стороне!
– Как же вы?
– Справимся! А там, кроме тебя, никто! Пошла! – рявкнул он.
Кобылица Лауры сорвалась с места…
Всадница вылетела на площадь в мгновение ока. Ошибиться направлением было невозможно – оттуда доносился гомон множества людей, гремели орудия. Лаура оглядела побоище, стоящие всюду отряды повстанцев, увидела высокую стену на другой стороне площади.
– Где командор? – крикнула она попавшемуся навстречу солдату.
– Там. – Тот уставил палец в сторону стены, где из распахнутых ворот толпой выбегали люди.
– Н-но! – Бардэсса пустила кобылицу через площадь…
Войско дона Карлоса готовилось к битве – но не к штурму крепостной стены. Не было заготовлено штурмовых лестниц, щитов-мантелетов и чего-либо похожего на таран. Командор велел подтащить на площадь все бомбарды, какие нашлись в городе, – их набралось восемь штук, все небольшие – и сосредоточить огонь на воротах.
От ворот полетела щепа, изогнулись железные скобы, с визгом вылетели толстые гвозди. Пороху и ядер хватило всего на два залпа, но и этого оказалось довольно – створки распахнулись, и солдаты Эль Мадеро бросились на приступ. Они не встретили сопротивления – за воротами противник сразу же показал спину.
Внезапно поток бегущих раздался надвое, даже самые отважные офицеры перестали кричать, пытаясь остановить бегство – оно только ускорилось. Стало видно, что навстречу ворвавшимся повстанцам твердой походкой шел один-единственный человек в окровавленных и закопченных доспехах. В правой руке он держал чадящий факел, под мышкой сжимал бочонок.
– Прочь, негодяи! – вскричал он, обращаясь к повстанцам. – Прочь, за ворота, или, клянусь Богом, эта крепость взлетит на воздух! Здесь, в этом бочонке, двадцать фунтов орудийного пороха, смерти хватит на всех! Прочь!
Наступавшие попятились. Вскоре в проходе осталось лишь двое – защитник порта с бочонком и факелом и дон Карлос со щитом и эспадой. Двое рыцарей сблизились на несколько шагов и остановились, внимательно рассматривая друг друга.
– Я дон Карлос де Альварадо, – назвался идальго. – Военный командор Южного удела. Хочу говорить с начальником порта.
– Я дон Энрико де Сото, начальник порта. Здесь нам говорить не о чем! – Дон Энрико угрожающе качнул факелом. – Слово свое готов сказать с той стороны ворот!
– Сожалею, сеньор, но мне и моим людям слишком долго пришлось стучаться в ваши ворота! Ни к чему оставлять то, что досталось немалым трудом! И говорить мы будем здесь. – Дон Карлос мысленно прикинул, успеет ли броситься на противника и если не убить его, то хотя бы выбить факел из его руки. Шагов восемь… Далеко.
Начальник порта, словно уловив его мысль, встряхнул бочонок. На землю под его ногами черной змеей скользнула струйка пороха.
– Без глупостей! – холодно произнес он. – Я не шучу.
– Чем ты вздумал пугать меня? – Дон Карлос опустил клинок и заговорил столь же холодно и спокойно: – Твой бочонок сделает дыру в земле, да присыплет ее нашими с тобой ошметками – только и всего. Я воевал на Материке, восстал против короля, дважды громил его войска. Без малого десять лет сплю в обнимку со смертью, и смерть не пугает меня сейчас. Вы проиграли; признайте это и прекратите сопротивление – город пал, и порт окажется в наших руках – после нашей гибели или без нее. Но нам не нужны жизни горожан. Нам нужны корабли. Все, сколько найдется.
– Тогда знайте, сеньор, – дон Энрико заговорил медленно, давая отзвучать каждому слову, – что, как только прогремит взрыв бочонка, мои люди подожгут все, что есть в гавани и способно нести людей! На каждом корабле вдоволь смолы и пакли – без этого в нашем деле не обойтись. У многих – бомбарды, а при них – порох. Вас не пугает смерть, но и она, и все смерти этого проклятого дня окажутся напрасными. Кораблей вы не получите.
Дон Карлос сделал едва заметный шаг вперед. Начальник порта будто невзначай коснулся факелом россыпи пороха на земле, взметнулся всполох дымного пламени.
– Прочь! – повторил он.
– Остановитесь! – В ворота влетела молодая темноволосая женщина верхом на взмыленной черной кобылице.
– Лаура! – воскликнул командор.
– Убери меч, Карлос! Энрико! – Бардэсса соскочила с седла, бросаясь к начальнику порта. – Энрико, я прошу тебя, прекрати это безумие! Довольно крови!
Дон Энрико смотрел на нее широко раскрытыми глазами. Руку с факелом он поспешил отвести в сторону – подальше от бочонка.
– Лаура, какого дьявола… – Голос его зазвучал неуверенно.
– Вспомни своего отца, дона Франциско! Его смерть, его последнее наставление!
– Не поминай его! – тихо проговорил Энрико. – Он был достойным рыцарем. Нет моей вины в том…
– Перед смертью он завещал тебе и всем островитянам, способным услышать его слова, впредь не затевать междоусобиц! Нет достоинства в братоубийственном бою! Ведь это откровение заставило его…
– Довольно! – оборвал ее Энрико.
– Эти слова истинны, почему никто не вспоминает их, когда следует? – продолжала Лаура. – Почему герои подчиняются мерзавцам, что посылают их на смерть? Или мало напрасной крови пролилось сегодня? Или вам недостает воли, чтобы поступить по собственному разумению?
Начальник порта с тяжелым вздохом опустил на землю бочонок. Он поднял левую руку и шагнул навстречу дону Карлосу.
– Вам нужны корабли?
– Да.
– И вы не причините вреда тем, кто сложит оружие?
– Слово кабальеро.
– Будь по-вашему, сеньор. Я готов начать переговоры.
Факел упал в водосточный желоб и зашипел, угасая.