– Эй, кто здесь? Подходи, если ты с добром! Будь гостем! Карамба, да это же Санчо Калверра!
– Мир вашему дому, амигос! – Высоченный детина соскочил с седла и подтянул ботфорты. Голенища и подшитые кожей штаны всадника лоснились от конского пота, им же провоняла пестрая накидка на широких плечах, и едва ли не шире плеч казались поля кожаной шляпы. За поясом человека торчал огромный нож, оправленный в серебро, с луки седла свешивался свернутый аркан. Приладив к морде коня торбу с овсом, человек приблизился к костру.
– Куда путь держишь? – спросил длиннобородый старик в такой же полосатой накидке. Он сидел за большим плоским камнем, заменявшим пастухам стол, – вокруг уже расселись десятеро. Для пущего удобства камень по краям накрыли широкими досками.
– Как всегда, почтенный Ортега, – осклабился Санчо. – Туда, где веселее.
– Веселья нынче повсюду, на всякий вкус. – Старик кивнул сидевшему рядом юноше, тот протянул гостю оплетенную бутыль. – А повсюду не поспеть даже тебе.
– Вот я и выбрал себе по вкусу. Собрал, чем богат, – Санчо мотнул головой в сторону своего коня, – да двинулся к Эль Мадеро. Что там творится – грех пропускать!
– Мне бы, старому, самому догадаться, – хлопнул в ладоши старик. – Или ты чего особенного услышал?
– Всего не переслушать даже тебе! – Гость отхлебнул, вытер косматые черные усы. – А только видел я сам, как маршировала к городу королевская пехота с обозом да кавалерией. А три дня тому улепетывало по тракту то, что от нее осталось!
Ортега улыбнулся в бороду. Санчо продолжал:
– А выходит то, что обломал государь рога об наших с вами земляков. Как есть обломал.
– Я этого уже лет двадцать жду, – закивал старик. – С той еще поры, как заявился этот бандит с Материка да генуэзцев своих приволок. Стало быть, и на него управа выросла.
– Говорят, во главе горожан идальго стоят, а это уже не бык нассал. Военным-то командором – слыхали? – рыцарь поставлен, что на Материке с Ихо-де-Леоном под одним знаменем сражался.
– Ясно, слыхали. Как его, сынок?
– Де Альварадо, – подсказал другой льянеро, молчаливый, с черной бородищей во всю грудь.
– Он из погорельцев войско сколотил мало не за неделю, – с жаром заговорил Ортега так, будто рассказывал новость. – Настоящее, со знаменами и охвицерами, честь по чести. Имеется у них и конница, и огнестрел, – дело сурьезное! Вот и рассудили мы на досуге, что к сеньору де Альварадо на службу явимся. Всей честной кумпанией.
– А стада ваши?
– А то как же? С собой берем.
– А хозяин что?
– А ничто! Не обрадуется он, ясно дело.
– Ну и хрен на него. Снявши голову, по волосам не плачут.
– Он-то в столице обретается. Быков видит на боях по праздникам да чаще в виде жаркого. Похлебка из бычьих хвостов называется супом льянеро. Знаешь почему?
– Потому что остального быка жрут господа и прочая ушлая сволочь!
– То-то. Хозяину с быков червонцы, пастухам – коровьи лепехи. А ведь с быками-то мы носимся. Сдается мне, амигос, что мы быкам большие хозяева, нежели кто-то еще. Вот и гоним стада в то поле, которое нужным почтем, – в сторону Эль Мадеро. Войску не лишним будет.
– И быки, и всадники! – горячо поддержал старика юноша. – В хинету вступим, дело верное! – Он выхватил свой нож, кривой и острый, и с силой вогнал в доску между кожаными стаканами и кусками солонины.
– Сколько тебе говорить, Педро. – Нахмурившись, старик протянул клешневатую руку и выдернул клинок двумя пальцами, точно соломинку. – Нож в стол не втыкают, стол – божья ладонь! Держи. – Он сунул нож обратно в руку пристыженному юноше. – Береги для дела.
– Стало быть, по пути нам с вами, – строго произнес Калверра. – Это к лучшему. Кто знает, что дальше? За Сьерра-де-Эстатуа говорят, что орлы полетели.
– На то им и крылья, – вздохнул Ортега. – Нам бы такие же. Но чего нет, того нет.
– Да не просто. Летят с Грандо Монтаны. На восход, во множестве. Не возвращаются.
Сидевшие вокруг стола разом замолчали. Было слышно, как шумит ветер да всхрапывают кони.
– Отец, – полушепотом спросил кто-то. – Ты старше всех, самый умный из нас. Что будет?
Старик закрыл глаза и сжал седую бороду в кулаке.
– Не знаю, – сказал он. – Я же не Господь Бог. Благо и мы свою дорогу выбрали. Уже не свернем.
Услышав о разгроме столичного войска людьми вольного города, к повстанцам начали стекаться жители окрестностей Эль Мадеро и других селений Южного удела. Приходили отряды наскоро вооруженных крестьян, всадников-льянерос за пару дней набралось больше сотни, иные из них даже пригнали свои стада. Теперь у повстанцев было вдоволь скота и собственная кавалерия в придачу. Дон Карлос решил обучить отряд рейтар – благо трофейные кони и доспехи были под рукой.
Каждому менестрелю известно, насколько велик и страшен ратный труд. Лишь немногие из них знают, что не меньшего труда стоит приготовиться к скорой битве. О том, как тяжек труд после битвы, менестрели предпочитают не вспоминать.
Целые сутки горожане провели на поле боя у подножия Торо Браво: собирали оружие и доспехи, хоронили убитых, относили раненых в лазарет, устроенный в лагере. Всадники во главе с де Агиларом отправились преследовать королевских солдат, успевших бежать с поля битвы. Вскоре граф вернулся с трофеями – рассеянные по дороге беглецы сдавались без боя, охотно вручая победителям доспехи и оружие в обмен на жизнь и свободу.
Повстанцам досталась знатная добыча – в обозе столичной терции оказалось вдоволь вина и еды, были деньги для выплаты жалования солдатам, корм для лошадей и прочие припасы, нужные в военном походе. Вторая терция горожан получила вооружение столичного войска.
– Вот ведь как! – Довольный Гомес в который раз оглядел вереницу повозок, тянущихся к городу. – Перебивались мы с хлеба на воду, пока его величеству зубы не показали!
– Да, не всё им забирать то, что сработано в Южном уделе! – поддержал его Вальехо. – Это и грабежом-то не назвать, сеньоры. Считай, свое вернули.
– Если бы это поняли в Лас Агиласе, – Алонсо споро работал карандашом, страницы книги в его руках покрывались скорописью, – нам не пришлось бы воевать.
– Увы, не поймут, – нахмурился Гомес. – Что для нас – справедливость, то для двора – грабеж. И окажись вчера фортуна на стороне покойного дона Ромеро – болтаться бы нам в петлях, точно разбойникам.
– Мы не грабители, а мятежники. – Дон Карлос, помня о злоключениях своей молодости, терпеть не мог, когда его называли разбойником. – Мятеж есть преступление против короны. Дворян за такое не вешают, а обезглавливают. И лишь мечом!
Не только новые ополченцы стекались к Эль Мадеро. Четырех дней не прошло с окончания битвы, как из горных укрытий вернулись женщины и дети повстанцев.
– В горных долинах хорошо прятаться, но невозможно жить долго, господин командор, – пояснили дону Карлосу старейшины. – Зимовать большому числу людей тем паче невозможно. Иначе их бы уже давно заселили. А новые дома строить некому.
В тот вечер горожане устроили пир – люди наконец смогли отпраздновать победу. Женщины и дети радовались, находя живыми и невредимыми своих мужей и отцов, каждый мужчина приободрился, ощущая себя если не героем, то удачливым человеком точно.
Весь вечер и всю ночь шел праздник – настоящий, не чета обманчивому в своем предписанном веселье Осеннему торгу. Повсюду горели костры, люди пели и танцевали так, будто не было ни бунта и пожара, ни восстания и битвы, будто отныне и впредь никому не грозили ни нужда, ни королевская расправа. Люди радовались – искренне и беззаботно, быть может, впервые за последние годы.
Горожане и раньше верили в дона Карлоса – сейчас же они готовы были носить командора на руках. В сопровождении капитанов он переходил от костра к костру – повсюду их встречали восторженные крики и приветствия. Сам дон Карлос чувствовал умиротворение – драгоценный дар, оценить который по достоинству может лишь тот, кто полжизни провел, чередуя в своей душе предчувствие беды с яростью схватки.
У подножия холма людей собралось не меньше сотни. Там, на возвышении, посередине обширного круга, освещенного высокими кострами, пела женщина. Иногда она аккомпанировала себе на лютне, но чаще передавала инструмент в руки старика-музыканта, а сама, не прерывая пения, начинала танец. Люди слушали, то затихая, то подпевая хором, рукоплескали каждой песне.
Приблизившись, командор узнал в певице донью Лауру. Высокая и статная, облаченная в простое темное платье, с густыми черными волосами, плащом ниспадающими на плечи и спину, бардэсса казалась кем угодно, только не простой женщиной. Грациозные движения, звучный голос возносили каждого, кто слушал пение, в удивительные, нездешние выси. Быть может, восторженный слушатель сравнил бы донью Лауру с поющим ангелом, но подобные слова были бы ошибкой – от красавицы-бардэссы не веяло холодом поднебесья, недоступного простым смертным. Она была земной, страстной, полной жизни. Речи Лауры, обращенные к людям между песнями, были исполнены достоинства, но лишены и тени надменности.
Донья Лаура пела удивительные баллады, прежде командору не доводилось слышать подобного. Он был готов поверить, что бардэсса объехала полмира, мало того, хранит в памяти не одно столетие и множество народов. В ее балладах звучали мотивы неведомого севера и дальнего юга, Эней уводил из разоренной данайцами Трои остатки своего народа, слоны Ганнибала упрямо шли через заснеженные перевалы Альп, среди густых лесов древней Иберии забытые герои сдерживали напор римских легионов. В Испанию хлынули полчища мавров, и доблестный правитель Валенсии Сид Компеадор поднял меч в защиту христиан – даже в смерти он вел своих воинов к победе. Но много раньше граф Энрике, прозванный Мореплавателем, ушел на тридцати кораблях в сторону заката из осажденной врагами Уэльвы. Он уберег своих людей от резни и открыл дотоле неведомый остров Исла-де-Эстрелла, стал первым государем Островного Королевства.
Но и для самых грозных событий донья Лаура находила столь светлые слова и нежную музыку, что сердца людей наполнялись радостью. Растворялись уже вошедшие в привычку ожесточение и тревога, и огромный мир за пределами Острова, и сам Остров, отягощенный королевской несправедливостью, виделись прекрасными и вечными, звали людей к жизни.
– Сеньора де ла Сьерра! – попросил кто-то. – Спойте нашу, любимую!
– Ту самую? – Донья Лаура удивленно подняла брови. – Стоит ли омрачать радостный вечер?
– Стоит, стоит! Не омрачит! – загомонили мужские голоса. – От этого не зарекаются!
– В прежние времена считалось, что, спев о смерти, можно обмануть саму Смерть! – рассудительно добавил добродушный приземистый бородач с раскрасневшимся лицом. – Костлявая не явится туда, где уже побывала!
– Ну что ж, – склонила голову бардэсса. – Быть по сему!
Медленным, печальным перебором зазвенела лютня. Донья Лаура запела, обводя слушателей взглядом.
Она пела о пяти несчастных, осужденных на смерть и повешенных. О том, как их мертвые тела, выставленные напоказ у дороги где-то за городом, неделями раскачивались на ветру – под палящим ли солнцем, под проливным ли дождем, под зимней ли метелью. О том, как вороны выклевали глаза мертвецов: «Мы не посмотрим. Мы бы посмотрели». Были ли казненные преступниками или злодеями? Справедливо ли понесли наказание? Не всё ли равно теперь… Повешенные безмолвно взывали к живым, к тем, кто шел и ехал мимо их последнего пристанища. «Взглянул, и помолись, а Бог рассудит!» – раз за разом повторялся рефрен баллады. Мертвые просили не осуждать их – теперь упреки были ни к чему, ибо они ничего не смогли бы возразить в ответ. Повешенные призывали к осторожности тех, кому еще предстояло жить и видеть свет. Самим же мертвым оставалось только уповать на прощение Господа Бога – ведь он знал о множестве бед, выпавших на их долю при жизни. «Взглянул, и помолись, а Бог рассудит!»
Дон Карлос смотрел на бардэссу – и не мог оторвать глаз. Донья Лаура не просто пела, не только голос, пусть и удивительно нежный, но все тело женщины, ее стройный стан, изящные, но сильные белые руки, обнаженные до локтя, ее открытое лицо рассказывали историю несчастных, обреченных на смерть. Бардэсса то прижимала руки к груди, то возносила их к небесам. Она мучительно запрокинула голову и прикрыла глаза ладонью, пропев о воронах.
– Она подобна небу, сын мой. – Падре Бенедикт, оказавшийся рядом, заговорил, едва отзвучала песня и завершились рукоплескания.
– Что ты хочешь сказать, святой отец? – повернулся к священнику дон Карлос. – Я старый солдат и не силен в поэзии.
– Я хотел сказать, что небо одно, – падре не улыбался, но в глазах его промелькнули задорные искорки, – но оно красиво всякий раз по-новому. Каждый взгляд подарит особенную радость, и целой жизни не хватит, чтобы пресытиться его видом!
– Не удивительно слышать подобные слова от того, кто служит небу на земле, – сдержанно ответил командор.
– О, сын мой, ты слишком высокого мнения о скромном священнике! Чем могу я услужить самому Отцу небесному? Я стараюсь говорить и делать то, что угодно небу, но служу я людям – и лишь это мне по силам.
– Так к чему ты говорил о небе?
– Тому, кто жив душой и сердцем, приятны искренние творения. Пусть даже он не силен в поэзии, – пояснил падре. – А живую душу всегда можно спасти, нередко – вместе с телом. Задержи взгляд на небе, сын мой. Я верю, что это не пройдет для тебя бесследно. Pax vobiscum![12] – Осенив идальго крестным знамением, священник направился в сторону шатров.
– Тут не нужно много догадки, сеньор. – Уже изрядно захмелевший Вальехо стоял здесь же. – Твое лицо говорит за тебя. Клянусь всеми святыми, последний раз я видел твою улыбку полгода назад. Но тогда ты перебрал «Пламени». А сейчас улыбаешься сам. И как будто помолодел лет на десять!
– Не дай бог! – отозвался дон Карлос. – Десять лет назад мы бродили по Каталонии с четырьмя добладо[13] на десятерых. Искали, кому бы продать свои мечи, будто безродные генуэзцы. Но смеялись, черт возьми, часто, по всякому поводу!
– Приветствую вас, командор! – улыбнулась донья Лаура.
– Доброго вечера, сеньора де ла Сьерра, – поклонился в ответ идальго.
В темноте между праздничными кострами никто не обращал внимания на две фигуры – высокую мужскую в берете с пером и стройную женскую ростом чуть ниже мужчины. Дон Карлос был рад этому – он ожидал, что найти уединение будет намного сложнее. Действительно трудным оказалось завязать разговор – идальго понимал, что нипочем не сможет поддержать беседу о поэзии. Он хоть и не был мужланом, которому доступны лишь сальные куплеты из таверн, но именно сейчас не мог подобрать подходящих слов – дон Карлос хотел разговора, но подобной собеседницы не встречал никогда.
– Позвольте спросить, донья Лаура, – заговорил идальго, – что сподвигло вас сложить балладу о висельниках? Откуда подобные мысли у благородной дамы? Суд, приговор, ожидание эшафота. Не могу поверить, что это известно вам.
– Все просто, сеньор, – отвечала бардесса. – Слова баллады не принадлежат мне. Я лишь перевела их на испанский язык и сочинила музыку. Их автор – знаменитый Франсуа Вийон, бакалавр искусств из Парижа. Подобные слова не смогли бы оставить равнодушными никого – вы и сами убедились в этом. Тела повешенных у дороги – ужасное, но привычное зрелище, однако я не могу петь об этом без слез…
– Стало быть, ученый человек? Но он как будто знал в лицо то, о чем писал.
– Вы правы. Вийон испытал тяжесть смертного приговора на себе. Жизнь в постоянной нужде привела его на большую дорогу, заставила дружить с ворами и разбойниками. – В темноте бардэсса не видела, как помрачнел дон Карлос. – В конце концов поэт оказался в парижской тюрьме и был осужден на смерть. Ожидая исполнения приговора, Вийон сочинил эпитафию себе и четверым своим товарищам.
– Он… кончил жизнь в петле? – спросил дон Карлос.
– Нет. – Донья Лаура опустила ресницы, слегка улыбнувшись. – Суд смягчил приговор, заменил виселицу изгнанием из города. Франсуа Вийон здравствует и ныне, но где он теперь – мне неизвестно. Быть может, принял постриг в какой-нибудь тихой обители.
– После такого – почему бы нет, – задумчиво произнес идальго.
– Я бы сочла за честь беседовать с ним, – продолжала бардэсса. – Вийон едва ли не первым начал сочинять стихи на своем родном, французском языке. До него языком высокой поэзии признавали только латынь. Но стихи слагают для всех, а народ разговаривает не на латыни.
– Удивительно встретить на войне человека, не чуждого высокой поэзии, – произнес дон Карлос.
– Кто-то должен давать людям веру в лучшее, пока остальные воюют! – неожиданно резко ответила донья Лаура. – Война не спрашивает, к чьему порогу ей заявиться! Она сметает воинов и поэтов, мужчин и женщин, стариков и детей! Глупо ждать иного от чудовища, которое питается человечиной и никак не может насытиться! Прежде она унесла моего супруга, но он ушел за море по своей воле. К чему была его гибель, если теперь война явилась сюда!
– Я соболезную, донья Лаура.
– Что проку в том! Сколько бы я ни упрекала всех служителей войны в стихах и балладах, слышат ли меня? Короли и рыцари славят войну и призывают к ней! И война приходит все больше на чужие головы ради славы королей! А сколько простых людей рады снова и снова откликаться на королевский призыв к оружию!
Слова бардэссы задели командора.
– Чем же еще добиться лучшего! Лучшую долю можно получить лишь силой оружия! Да еще, быть может, силой золота! Не нужно даже желать чужого – отстоять бы свое! Но сильные мира не уступят по доброй воле. Вы правы – они подобны хищным драконам. Вера в то, что облегчение придет само, извне, свыше, есть не что иное, как обман!
– Я не говорила, сеньор, что лучшее придет само! – сверкнула глазами бардэсса. – Но не обман ли обещать людям то самое облегчение, отправляя их на войну? Вырастет ли чье-то счастье на чужих костях, политое кровью друзей и родных? Кого осчастливит место, где густо сыплются арбалетные болты? Тех ли, что валились снопами?
Дон Карлос выпрямился.
– Никогда, сеньора, я не отправлял людей на смерть ради собственного тщеславия, – сухо проговорил он. – Ни прежде, ни сейчас. На Материке я воевал простым солдатом, и не вам рассказывать мне о том, как лживо пение боевых труб! Война отвратительна мне.
– Но ведь вы сами воззвали к ней! – гневно оборвала идальго бардэсса. – Тогда, на площади Трех Сеньоров!
– Остановить ее, идущую сюда незваной, можно лишь мечом!
– О да, вы прекрасно владеете мечом, – с горечью произнесла бардэсса. – Если бы меч мог защитить вас от ненасытного дракона войны, призванного вами же!
В одиночестве дон Карлос вернулся в свой шатер. От бодрого расположения духа не осталось и следа – идальго помрачнел, как не раз бывало с ним до восстания в Эль Мадеро. Он велел мочилеро принести бутыль «Пламени Юга». Проворный юноша удивился – он успел привыкнуть к тому, что командор пьет мало, – но счел за лучшее не задавать лишних вопросов. На посту командора дон Карлос и в самом деле зарекся пить, но сейчас он был готов послать к чертям собственный зарок.
Идальго не привык изливать душу людям – он считал это признаком слабости, а те вспышки беспокойства, что не поддавались рассудку, предпочитал топить в стакане. Стакан оказался мал, или слишком велико беспокойство, только утопить его не удалось.
Два стакана не разведенного водой «Пламени» не притупили чувств, а, наоборот, сделали голову ясной. Обострили память.
Ложь, разнаряженная менестрелями в пестрые словеса, быстро оставляет человека, узнавшего жизнь в деле, и дон Карлос де Альварадо не был исключением. Сказочные идеалы рыцарства давно выгорели на солнце магрибской пустыни, прогоркли от дыма горящих городов Гренады, рассеялись по дорогам от Леона до Севильи. Не то чтобы рыцарь сделался хуже, только пришла непоколебимая вера в несколько вещей. В то, что смерть на поле брани не прекрасное, а невообразимо мерзкое явление, ведь павший рыцарь отличается от прочих лишь тяжестью надетого железа. В то, что пресловутое великодушие кабальеро в отношении знатных пленников растет из расчета получить выкуп. В то, что мудрые и благородные короли встречаются не чаще, чем великаны и драконы (исходив вдоль и поперек всю Испанию и пол-Магриба в придачу, дон Карлос не встретил ни одного). И то же самое можно было сказать о рыцарском поклонении дамам.
Донья Лаура де ла Сьерра всего лишь женщина. Всего лишь? Она могла покинуть сгоревший город – и не покинула. Хотя ничто ей не мешало. Бардэсса осталась – не иначе ради людей, которых могла поддержать хотя бы словом. Но словом не ограничилась – ее дело с горными укрытиями для женщин и детей заметно каждому, пусть и не столь ярко, как разгром столичной терции.
Она смеет спорить с военным командором города – и не ради собственного строптивого нрава, хотя и этого у нее, похоже, не отнять. И все же дон Карлос сознавал, что не может думать о бардэссе дурно. Опасается нанести обиду неосторожным словом… И не может выбросить Лауру из головы.
«Стыдно, сеньор. Ты потерял голову из-за юбки. Черта с два. Голову теряют в бою или на плахе. Сносит голову сталь, но не юбка. И подавно не то, что под ней. В остальном голова на плечах у любого, кто мыслит здраво. А ты много повидал, но ничему не научился».
Он помнил донью Изабеллу, встреченную на Материке много лет назад. Юная дворянка из Восточного удела устремилась на Материк, возомнив, что святое дело Реконкисты нипочем не завершится без меча в ее маленькой белой руке. Следовало отдать ей должное – мечом Изабелла орудовала наравне с мужчинами и наравне с ними носилась по полям сражений. Находились те, что сравнивали ее с Девой из Орлеана, но самой Изабелле не было дела до подобных сходств.
Дон Карлос узнал Изабеллу много лучше прочих. После той злополучной битвы, когда внезапный удар мавров оставил в живых едва ли четверть и без того неполной терции, а идальго спас воительницу, он стал ее любовником. Поначалу они сочли друг друга родственными душами – сходств нашлось немало. Обоих принесло на Материк не самым добрым ветром. Оба были дворянами и умели только воевать, но не имели рыцарского достоинства – дон Карлос лишился его в наказание, Изабелле как женщине его вообще не полагалось. На Дальних землях смотрели сквозь пальцы на многое, никого не возмущало, что Изабелла машет мечом, хлещет вино, ругается как солдат, спит с мужчиной вне брака – но мысль о рыцарском звании для подобной особы казалась сеньорам противоестественной.
А Изабелле попросту нравилось сражаться. Она упивалась битвами, выплеснув в них всю свою разрушительную страсть. Она как будто дышала войной, в которой сам дон Карлос сумел распробовать лишь неблагодарное ремесло. Вскоре идальго понял, почему Изабелла не держит мочилеро. Что в бою, что вне его она отличалась нездоровой яростью.
В балладах о несчастной любви пару всегда разлучают враги или смерть. В жизни, сколь угодно опасной и бурной, если лихо не приходит извне, многие пары прекрасно справляются с такой задачей сами…
«Пусть о любви горюют юнцы и поэты. У военачальников есть заботы много важнее. Довольно с меня того, что я знаком с этой хворью и говорю о ней без придыхания».
Носком сапога дон Карлос загнал под стол полупустую бутыль. Затем, привычно положив в изголовье меч и дагу, лег спать. В ту ночь он видел прескверные сны.