– Ты представляешь, баб, – чуть не плача, возмущаюсь я, – вчера в книжном мне сказали, что на складе есть сказки Пушкина. Сказали – посмотрят, найдут! А сегодня прихожу – продали, говорят!

Я недолго сдерживаюсь, слезы вырываются наружу, я реву, как маленькая…

– Ты понимаешь, баб, это же нечестно! – бормочу я сквозь всхлипы. – Ну как они могли?! И, главное, продавщица меня знает! Мы же у нее всегда тетради покупаем, ручки… И она так поступила! А я уже думала, как папка обрадуется!

– Ну что уж ты так расстроилась, – бабушка полотенчиком вытирает мне слезы, – в другой раз купишь. Может, так и лучше!

– Как – лучше?! – почти кричу я. – Потом – это ерунда какая-то! К празднику, ко дню рождения надо!

Бабушка качает головой, серьезно говорит:

– Лёлушка, мы не знаем, что к добру, что к худу. Дэвло один знает! Тут уж как судьба укажет… Думаешь, так надо сделать, а судьба раз – и повернет на другую дорогу. И бывает, не знаешь не гадаешь, а судьба-то угадала, все правильно поставила! Вот слушай, что я расскажу тебе, сама решишь, знаем мы с тобой или не знаем, что лучше, что хуже бывает…

Были в таборе два брата, Вавила и Божен. И был у них серый конь, быстрый, как горная река, легкий, как ветер, горячий, как полуденное солнце, послушный, как девушка… Гостям этого коня показывали, многие купить его хотели, большие деньги предлагали…

Хозяин его, старый Вавила, болел, ходил с трудом, но как садился в седло – молодым делался. Спина выпрямлялась, седые кудри по ветру вились, глаза блестели! Бывало, гуляет Серый в степи, но только услышит свист своего хозяина – мчится к нему, только земля из-под копыт летит…

А брат его, Божен, в таборе за старшего был. Добрый человек, светлая голова, даром что черен, как жук! Да вот беда с ним случилась: шел по лугу, кнутом играл, песню напевал, а вдруг зашатался и упал…

Принесли его к шатру, под березу положили. Заварили цыганки трав целебных, сели вокруг костра, заговоры шепчут… Не открывает глаз! Привели бабушку Софью. Она от старости почти ничего не видела, а руки у нее чуткие были. Положила она руки на грудь Божену, ветер послушала, молитву пошептала, покачала головой и говорит:

– Ничего не сделаете. Смерть зовет его, слышу голос ее… – Только проговорила – тоскливо заржал Серый, другие лошади отозвались… У костров мужчины замолчали, женщины заплакали…

Перестал дышать.

Похоронили в лесу у дороги, крест поставили. Цыган не всегда на кладбищах хоронили. Уйдет табор, может, по той дороге больше и не пройдет никогда… Другой табор пойдет, у могилы остановится… Православные шапку снимут, перекрестятся… Попросят цыганского Бога – дай, Дэвло, покоя душе бродяжьей…

Надо решить, кто за старшего будет в таборе. Поклонились люди Вавиле: будь вместо брата своего!

– Нет, – говорит Вавила, – стар я! Брат позовет – я к нему уйду. А сын его, Николо, смел и разумен. И жить ему долго!

И стал Николо вожаком в таборе.

Люди любили его и уважали не меньше, чем отца. Умел и ссору рассудить, и лодыпэ выбрать, а главное, о себе не заботился, все о людях. И только одна заноза у него в голове. Не девушка, нет! Конь Вавилин.

А ведь Господь так решил, что у цыган что есть, то все общее. Мы все братьями и сестрами были уже потому, что в одном таборе родились! Разве не одной попоной мы с сестрами укрывались в холода? Разве не отдавали теплый платок и лучший кусок той, которая слабее? Разве я могла своих детей накормить, а других голодными оставить? Разве другие матери могли так сделать?

А конь этого цыганского братства не признавал. Один хозяин у него был – Вавила. Вот захочет Николо сесть в седло – не дается. Хлеб с солью съест с руки, а сесть в седло не позволит. Крутится, то задние копыта вскинет, то на «свечку» вскочит.

Собрался народ покинуть лодыпэ. Нельзя на месте оставаться после похорон. Кони запряжены, кибитки готовы в путь. А Серого нет. Свистел Вавила, звал – нету! И сказал Николо народу:

– Можем уехать. Но что наш табор без такого коня?..

Потом к Вавиле обернулся и говорит с досадой:

– Лучше бы ты мне коня отдал, уж я не упустил бы его!

Отвечает старик:

– Два брата у меня было – Божен и этот конь. Один я теперь остался. Но что лучше, что хуже – один Дэвло знает!

Решили остаться еще на день. Молодые ребята до темноты по лугам и по дорогам скакали – искали Серого. Нету.

Вот вечер пришел, костры зажгли. Никто не поет, гитары не звенят… Даже дети притихли.

Второе утро пришло, солнце встало. Надо ехать.

На Вавилу посмотреть страшно было, совсем старым стал за этот день, будто смерть и его зовет.

Вот подъехал к реке притихший табор… Вдруг кони забеспокоились, заржали… А с луговины им в ответ ржанье раздалось. Закричали девушки, запрыгали ребятишки!

Кони бегут за цыганами! Серый впереди, а за ним вороная кобылка! Молодая, гладкая, сытая!

Все от радости кричали и смеялись! А у Вавилы по черным морщинам слезы текли, как реки по старому руслу…

Бросился к нему Николо, упал на колени, говорит:

– Старик, ты прав оказался! Вот как все хорошо получилось!

Отвечает старик:

– Что к добру, что к худу – один Дэвло знает!

Но в цыганской жизни все хорошо не бывает. Даст Господь день без горя – и ладно.

Новое место для табора нашли.

Стал Николо вороную объезжать. Ехал на ней верхом по лесной дороге, а рядом Серый бежал. Вдруг выскочил на дорогу волк. Кобыла испугалась, на дыбы взвилась и сбросила парня. Вмиг Серый развернулся, ударом задних копыт убил волка. Когда прибежали кони одни к табору, бросились цыгане искать парня. Лежал он рядом с убитым волком на дороге, а вокруг головы песок кровавый…

Старая шувани руки Николиной кровью омочила, долго сидела, смотрела на ладони… Велела младшей внучке своей, Зорюшке, траву собрать, зелье варить. А потом сказала:

– Зелье наше немного дней жизни даст. Нужно Николо водой из золотой чаши лечить. А чаша у моей двоюродной сестры Феодоры, которая замужем за кузнецом Ерофеем Волжским и с Ерофеевым табором кочует. Искать их надо. Пока искать будете, я из Николо жизнь не выпущу.

Спрашивает Марко, ему лет двенадцать было:

– А если не найдем?

Бабушка клюкой по земле стукнула и прикрикнула на него:

– Найдете!

Взяли парни самых быстрых коней и поскакали по дорогам.

Пять дней прошло. Бабушка с Зорей не едят, не пьют, от Николо не отходят. Целебную траву под голову ему положили, заговоры шепчут, головней огненной над головой его машут, соль с золой мешают, рану посыпают, отварами поят, лицо заговоренной водицей омывают… А он все тише и медленней дышит, все глуше стонет…

Шестая ночь проходит, небо на востоке зарозовело. Старуха позвала Зорюшку, велела снять платок, лечь на дорогу и слушать землю. Она послушала, подняла голову и говорит:

– Нет никого. Телега вдалеке едет, чужие кони копытами стучат, а наших нет…

– Еще слушай! – говорит бабушка.

Послушала еще, плачет и шепчет:

– Нету, бабушка! Деревенские на лугу сено косят, бабы песни поют, а наших не слыхать…

Бабушка клюкой стукнула:

– Слушай, глупая девка!

Снова упала девушка, косы по земле распластала, лежит, слушает, а сама слезы глотает. Вдруг замолчала, замерла, руки к груди прижала, губу закусила… а потом подняла голову, прошептала:

– Едут, бабушка! Скачут!

А скоро видно их стало: впереди Марко на вороной, за спиной его бабушка Феодора, за ними остальные.

Взяла старая золотую чашу, льет воду в нее тонкой струйкой, уговаривает помочь Николушке… Такой заговор не быстро делается. До утра старухи сестры колдовали над чашей. А Зоря была рядом с Николо. От бессонных ночей, от плача по Николушке она совсем исхудала, глаза провалились…

Вот умыли и напоили его золотой водой, вокруг шатра остатки разлили и снова колдовать стали. А когда в шатер вошли, увидели: спят и Зорюшка, и Николушка, оба спят, дышат глубоко и вольно…

Тут и решили отдать девушку за молодого вожака. Из своего табора нельзя невесту брать, но их род в этом таборе не свой был, пришлый.

А Николо день ото дня поправлялся, вот уже стал выходить из шатра, солнышку радоваться, детям улыбаться.

Да вот Вавила совсем плох стал, сидел с закрытыми глазами целый день, прислонившись спиной к березе. Понимал, что недолго ему осталось. Говорит как-то молодому барону:

– Слышал голос брата. Зовет. Приучай к себе Серого. Носи в кармане хлеб с солью. Сам не доешь, а ему дай. И знай: с первого раза в седло не сядешь – никогда не сядешь уже.

Однако, пока старик жив был, Серый никому не давался. Когда похоронили – конь сам подошел к Николо, стоит, голову опустил…

С тех пор Серый ходил за ним, как раньше за Вавилой.

После смерти старика положенный срок выдержали, выждали да и свадьбу сыграли. Два дня гуляли на лесной поляне, песни пели, плясали, вино пили, мясо ели, яблоки, виноград!

А на третий день табор война догнала. Заржали кони, загудело, задрожало небо, налетели самолеты, стали кружить над табором. Цыгане детей похватали, в лес бросились. Одна бабушка Софья поспешила за золотой чашей. Увидел Николо, бросился за ней, и Серый рядом бежит.

Когда улетели самолеты, посреди поляны они остались лежать. Все трое – Серый, Николушко и старая Софья, прижимавшая к себе золотую чашу. Николо прикрывал одной рукой седую голову старухи, а другой – свою черную кудрявую голову. Обе руки были прострелены пулями.

Бабушка долго плачет, утирая глаза цветастым фартуком…

Я обнимаю ее, шепчу в ухо:

– Баб, я это все откуда-то знаю. Помню. И коня помню, и Николо помню. И как мне страшно было, и как жалко его…

Она тихонько кивает:

– Помнишь, конечно. Такое не забудешь…