Бабушка любит расчесывать мне косы. И всегда скажет что-нибудь приятное, например «пхаруни́ балá» – шелковые волосы.

– Счастливая ты, Лёлушка моя! И замуж выходить рано не надо…

– Замуж?! Зачем?!

– Раньше рано выдавали… Бывало, девочка еще не выросла, а ее уже в чужую семью отдают. Правда, пока не подрастет, не как жена, как сестра там жила, привыкала. Жених ее не трогал, пока настоящей свадьбы не сыграли. Из своего табора невест не брали, разве что пришлых каких или подобранных. Во всех таборах подобранные были. И раньше подбирали, а война столько сирот наплодила… Как своих растили.

Бабушка задумывается ненадолго. Когда она расчесывает мне косы, всегда рассказывает что-нибудь интересное.

– Мою двоюродную сестру Евдокию рано засватали, сколько ей было-то… Да вот чуть постарше тебя. Зато повезло: в хороший табор отдали, в чистый и богатый. И свекровка добрая. Хуже нет для невестки, когда свекровка злая.

Приехали мы к ним – встречает родня жениха. А рядом собачка крутится. Я таких собак не видела никогда: сама беленькая, ушки рыженькие, ножки высоконькие, на морде бородка как у молодого козленка. Может, я ее и не заметила бы, да собачка эта на задних ногах плясать умела: и крутнется, и повернется, и подскочит, и поклонится… Смотрим, смеемся, забыли, зачем приехали!

Хорошо нас приняли, пирогами накормили, сладким вином напоили!

Вечером у костра сидим; я спросила, откуда собачка такая. Рассказали:

– После войны кочевал их табор больше по Кубани. В Белоруссию захаживали, случалось, и дальше, аж до Воронежа. К зиме к морю перебирались – там теплее. Зимовали у крестьян в прибрежных селах, чаще хорошо знакомых по прежним годам кочевья. Если не удавалось договориться с теми, кто пускал на постой, отыскивали брошенный домишко, надворную избушку, флигель, да хоть сарай. Утепляли, как могли, ставили железную печурку, что возили с собой в открытой телеге.

Перед зимовкой ничто не могло цыган остановить или заставить повернуть назад.

Если женщина рожала, она с семьей и повитухами догоняла табор после родов. Ее ждали, встречали песнями, готовили лучшую еду, ставили хорошую маленькую палатку, в которой мать кормила младенца, укрывала от непогоды и чужих взглядов: не сразу нового цыганеночка знакомили с соплеменниками: до сорокового дня старались особо не раскрывать, не показывать никому, кроме самых близких. Так по старому обычаю полагалось.

Тучи осенние по небу ходили, ветер завывал. А Устинье срок рожать. Сделал ей муж удобный шалаш. Он вообще на все руки был, Назарка-то.

Родила Устинья первенца. Приняла ребенка старшая сестра, помогала младшая.

Мальчишка родился хороший, крепкий. Полюбовался отец сыном: чернявенький, кучерявенький – наш!

Сестры пошли в деревню, молока добыть, Назар коня привести, он на дальней луговине пасся – там трава сочней была. Осталась Устя одна в шалаше. И захотелось ей искупаться, пока ребенок спит.

Течение в реке быстрое, вода холодная. Выбрала пологое местечко, вошла в воду, да споткнулась. И ее как понесет! Плавать все цыгане хорошо умеют, и девки и парни, да после родов сил-то нет. Барахтается, карабкается, тонуть начала. Кричит:

– Дэвло, спаси! Спаси ребенка моего! Помрет же без мамки!

Только прокричала – и зацепилась рукой за какую-то корягу в воде. Схватилась, держится. Передохнула. Потихоньку, понемногу поплыла, поплыла и выбралась ниже по течению.

А тут потемнело под тучами, дождь пошел холодный, да с ледяным ветром! Сначала бежала по берегу, а под конец, когда шалашик ее уже виден был, еле плелась, падала. А дождь хлещет!

Подходит – ребенка не слышно. Думает, замерз, наверное. Много ли маленькому надо! Сердце стонет, разрывается!

Доползла до шалаша, забралась. В шалаше сухо. Мокрое с себя скинула, да в темноте не сразу разобрала, что такое тут теплое. И аж задохнулась от страха! Большая желтая собака лежит, язык вывалила, дышит, смотрит на нее. А маленький под боком у собаки сопит. Устя взяла его, а пес рыкнул – не трожь, мол! Оробела; что делать, не знает. Просит пса:

– Отдай, отдай мне дитя, покормить его надо!

И только когда младенец заворочался, запищал, пес отодвинулся, позволил взять ребенка. Устя насмелилась, погладила собаку, та ей руку лизнула.

Покормила мамка дитенка своего, положила между собой и псом. Сама согрелась, задремала.

Вдруг собака вскочила, залаяла. Выглянула Устинья, видит, муж скачет на коне. Подскакал, на пса кнутом замахнулся. А жена кричит:

– Не тронь, не тронь! – и все рассказала.

Назвали пса Кхáморо – солнышко, значит.

Подрастал Сережка, ходить учился – за шерсть собачью ручонками держался. А постарше стал, ну такой шустрый, шебутной, такой неслух! А Кхам его защищал и от чужих и от своих. Отец разозлится на сына, хворостину схватит, а собака мальчишку собой прикрывает, на батю зубы скалит, порыкивает. Другие собаки тоже всегда рядом вертелись.

И стали у нас его звать Джюклэно́ Тагáри – собачий царь.

Перед самой войной вот как получилось: решил Назар к брату сьездить, соскучился. А брат его далеко жил, аж в самом Ленинграде. Как туда попал?

У них в семье все голосистые были, а Лёнька особенно. Назарка не хуже пел, но тогда он еще малой был.

В Воронеже на Первомай большой праздник сделали. Лёнька плясал, пел, да так, что народ со всей округи сбегался послушать. Его приметили настоящие артисты, давай уговаривать: поедем да поедем с нами в город Ленинград. Хорошо жить, мол, будешь! Он и собрался. Доходили до нас весточки, что живет в каменном доме, что женился на красивой русской артистке, что горя не знает, беды не ведает. Адреса его не было, а где он пел, у Назара записано было, в картузе бумага лежала: Театр музыкальной комедии.

Вот и втемяшилось в темную башку…

Устинья в таборе с младшими осталась – она к тому времени еще двоих родила, Дарьюшку и Ганю. А Сережку Назар с собой взял. Знали бы, что война на подходе, ни за что бы не отпустили. Да кто ж знал!

Добирались на поезде. Сережке интересно все, рассматривает, разглядывает, расспрашивает… А Назар мужик бывалый, много чего в жизни видел. Все отсыпался дорогой.

Добрались рано утром, пошли театр искать. Город большой, но к обеду разыскали. Лёнька, как их увидел, аж заплясал от радости! Всем показывает – родня приехала!

Жена его приняла гостей, еды наготовила, вина бутылочку выставила.

А в доме собачонка беленькая, несуразная, длинноногая, косматая, с бородкой.

Служил в театре старичок, так его эта собака была. Научил он ее плясать под музыку, через палочку прыгать, игрушки в зубах приносить.

Помер дедушка; что в его доме было, дети да внуки прибрали, а собака никому не нужна, стало быть. Вот Лёнька ее и забрал. Имя у нее чудное было: Рампа. Так ее старый артист звал.

Вот Сережке радость! Есть с кем играть. И Рампа сразу признала нашего Тагари. Так и вертится перед ним, так и стелется.

Пошел с ней гулять. Город рассмотреть охота. Ушел далеко, а назад дорогу забыл. В лесу он бы никогда не заблудился – там все свое! А тут город.

Говорит собаке:

– Что делать будем? Веди домой!

Рампа постояла, посмотрела и пошла. Он за ней. Смотрит: вот эта улица, вот этот дом!

Пожили, погостили, погуляли, по табору заскучали. Возвращаться надо. И вдруг война. Железные дороги все немцы захватили, пешком не уйдешь.

Голодно стало. Лёнька, конечно, последним куском с братом делился, а жена коситься начала. Собаку из дома выгнала: кормить нечем.

Чтобы паек получать, Назар пошел работать в шорную мастерскую. Сережка тоже пристроиться хотел – не берут! Детскую пайку хлеба и то не сразу выхлопотали.

Голодный парнишка, а все такой же неугомонный. Полез на чердак, оттуда на крышу. Голуби там жили. Это уж потом, к концу блокады ни голубей, ни даже воробьев не было, всех половили. Да он же и половил. Петли из лески делал, ловушки из коробки. Пшена щепотку насыплет или хлебных крошек, накроет голубка. Сам ощиплет, сам бульон жиденький сварит. Люся коситься перестала: разве плохо суп поесть в такую голодную пору! Только не каждый раз голубок попадался. Да и крошек хлебных жалко было. Тогда Сережка стал по ночам ловить. Ночью птица вялая, сонная, хоть руками бери. Бывало и двух, и трех приносил. А бывало, и без добычи возвращался. Пару раз чуть с крыши не сорвался в темноте.

Мальчишка не один по крышам лазал, голубей ловил. Еще два кота. Один здоровенный, рыжий, другой полосатый, уши обмороженные. Рыжий кот наглый был, один раз прямо из рук голубя вырвал, живого еще жрать начал вместе с перьями, и завывает утробно на полосатого! А что ж, голод не тетка!

На другую зиму совсем плохо стало. Редко голубок попадался. Иногда и воробышков ловил.

Как-то раз слышит мальчишка разговор, что, мол, нужно собаку опять в дом привести. У собак мясо вкусное и полезное. Уговорим, мол, Сережку, пусть поймает ее. Она за время блокады одичала, к людям не подходит, видать, не раз ее хватать пытались.

Рампу съесть?! Такую хорошую?!

День и ночь мальчишка по крышам бегал, птиц ловил, только бы собаку не тронули.

Однажды вышел во двор вечером, пока не совсем стемнело, на чердак забраться. Смотрит – Рампа бежит. Тощая вся. И в зубах у нее кот рыжий болтается. Сережка подозвал ее, она сама кота к его ногам положила.

– Прости, Рампочка, знаю, что ты тоже есть хочешь. Тебе голова и косточки достанутся. А я тебя в обиду не дам. Ты только в руки никому не давайся.

Вот так и питались они – где голубок, где воробышек, а где и кошка. Да пайка хлебная крошечная. По весне травку зеленую ели, листочки с деревьев в суп из воробьев добавляли. Отец иногда из мастерской обрезки кожи приносил, тоже варили.

Лёнька и Люся с театром на фронт уехали, концерты давать. Сережкину добычу стали на двоих с отцом делить – все полегче!

Как-то смотрит Сережка: над соседним домом несколько голубей поднялось. Побежал туда, в парадное и наверх, на чердак. А чердак закрыт. Стал он камнем замок сбивать, сбил. Слышит снизу тоненький голосок:

– Кто тут стучит?

Девчонка маленькая стоит, в платок закутана, личико бледное, под глазами сине.

– Я стучу. А ты кто?

– Я Анютка. Я кушать хочу.

– Пойдем со мной, я тебе супа налью.

– Нет, я не пойду. Ты меня съешь.

– Не буду я тебя есть, такую худую, у меня суп сварен.

– Нет, я боюсь.

– Тогда жди меня здесь. Не уходи никуда.

Бросился домой, суп на плите еще теплый. Налил в баночку и назад. А девчонка лежит на ступенях. То ли померла, то ли в обмороке с голоду. Кричит ей:

– Эй! Эй, девчонка! Анютка! Эй, проснись! Очнись!

Она глазки приоткрыла, он ей голову поднял, баночку к губам подставил. Бульончик жиденький – она несколько глотков сделала, села. Всю баночку выпила. Потом обняла Сережку, поцеловала в щеку.

Рассказала: папа у нее моряк, воюет. А мама умерла. Соседка теть Валя забрала ее карточки, дает ей хлеб… Маленький кусочек…

Взял Сережка ее за ручку, повел к себе. Вдруг она глазенки вытаращила, остановилась:

– Вот она, вот она идет! Сейчас она конфеты нам давать будет!

Идет навстречу тетка толстая в телогрейке и серой шали. В Ленинграде тогда редко толстую можно было увидеть.

– Сережа! – шепчет Анютка. – Не бери у нее конфеты! Она детей конфетами заманивает, убивает и ест!

А тетка подходит, улыбается. Достает из кармана карамельку, говорит:

– Хотите конфетку, деточки? Пойдемте, я еще дам!

Сережка ловкий был, быстрый как змейка. Метнулся мгновенно, выхватил конфетку, отбежал. А тетка схватила девочку за воротник, заверещала:

– Воришки! Воришки! Украли! Украли!

Сережка тоже заорал во весь голос, а голос у него посильнее, чем у Лёньки был.

– Она детей ест! Держите ее! Она детей заманивает! Дяденька милиционер! Скорее! Скорее!

Милиционера никакого и близко не было, а он орет!

Тетка побледнела, затряслась, бросила Анютку, повернулась, побежала, раскачиваясь на своих толстых ногах, как утка. Две какие-то женщины бросились за ней, схватили; она вывернулась, завизжала. Подбежала к детям девушка в милицейской форме, стала расспрашивать. Анютка говорит:

– Дедушка из пятой квартиры рассказал маме моей, чтобы она меня предупредила. Он в теткиной квартире печку ставил, видел. Только он умер уже. И мама умерла.

Потом говорили, что нашли у этой тетки в квартире… Страшное… Назар не велел Анютке про это рассказывать.

Пошел он к соседке теть Вале хлебные карточки Анюткины забрать, а та не отдает: потеряла, мол. Свои не потеряла, а Анюткины потеряла. Назар разозлился, схватил ее за грудки, тряхнул два раза, рявкнул в лицо, она кричит:

– Отдам! Пусти! Отдам!

Отдала.

Когда брат с женой приехали, уже полегче было, нормы выдачи хлеба повысили.

После войны нашли родной табор Назар с Сережкой и с Анюткой. И с собачонкой несуразной, длинноногой, со смешным именем.