Шарлотта начинает свою экскурсию в холле, где я прошу показать мне шкафчик с запасными ключами. Как она только что и утверждала, он незаперт. Этим действительно мог воспользоваться любой, а потом повесить ключ на место. Обнаруживаю я и пресловутый телефон в холле: стоящий на узком секретере доисторический аппарат с диском для набора номера.

Когда мы поднимаемся по ступенькам на второй этаж, мой взгляд цепляется за написанную масляными красками картину в раме. Семейный портрет, где изображены робко улыбающаяся девочка с кудряшками, мужчина и женщина – оба с серьёзными лицами.

– Это я с родителями, – поясняет Шарлотта. – Мне тогда было одиннадцать лет.

«Странно, – думаю я, разглядывая картину. – Шарлотта – при всей своей застенчивости – и здесь выглядит радостной и сердечной, а вот у родителей вид печальный и озабоченный».

– Брак родителей оказался не особо счастливым, – словно прочитав мои мысли, тихо говорит Шарлотта. – Отец часто бывал в разъездах, и со временем они с мамой стали друг другу чужими, им не о чем было говорить. Они жили под одной крышей, но как-то каждый своей жизнью. Тем сильнее я обрадовалась, когда четыре года назад они решили вместе отправиться в путешествие. Они собирались совершить кругосветный круиз на своей яхте. Но потом… – Глядя в пол, Шарлота умолкает.

Я медлю, не решаясь спросить о конкретных обстоятельствах гибели её родителей. Но сыщикам приходится уметь задавать неприятные вопросы – если ты, конечно, не Рори Шай.

– Что произошло? – спрашиваю я. – Рори что-то рассказывал о несчастном случае на яхте…

– Да, – грустным голосом отвечает Шарлотта. – Однажды ночью они встали на якорь возле Ибицы, и на борту возник пожар. Оба погибли у себя в каюте. Отравились дымом. Во сне. Такое случается в считаные секунды. Это моё единственное утешение: что они наверняка ничего не почувствовали и не мучились.

– Я… очень тебе сочувствую, – говорю я.

Шарлотта храбро пытается улыбнуться:

– Приходится принимать всё, что уготовила нам судьба. И хорошее, и плохое. – Она проводит рукой по глазам и, резко отвернувшись от картины, говорит: – Пойдём, я покажу тебе верхние этажи.

Этот дом – сплошной лабиринт. Шарлотта ведёт меня по широким коридорам, по тёмным, отделанным деревянными панелями проходам, через продуваемые сквозняками проходные комнаты, помещения, которые явно никогда не использовались и где мебель стоит зачехлённой… Через десять минут я совершенно перестаю ориентироваться в пространстве.

– Здесь был рабочий кабинет отца, – объясняет наследница, открывая дверь в помещение, устланное толстыми коврами. Я оглядываю стеллажи, полные книг, монументальный письменный стол, развешанные по стенам грамоты в рамках и два кожаных кресла у высокого камина. Между креслами стоит трёхногий круглый стол, а на нём – графин виски и два бокала.

– После смерти родителей я здесь ничего не меняла, – поясняет Шарлотта. – Мне хотелось, чтобы всё оставалось так, как было. Это помогает мне их вспоминать. Там, у камина, отец иногда по полночи просиживал за разговорами с Геральдом Шеделем, – её губы трогает лёгкая улыбка, – и при этом выпивал море виски.

Она снова запирает кабинет, и мы поднимаемся по крутой узкой лестнице в одну из башенок. Доктор Херкенрат, виляя хвостом, скачет перед нами.

– Пожалуйста, пойми меня правильно, – говорит Шарлотта, и я замечаю, что она искоса наблюдает за мной. – Я всё время думаю – не слишком ли ты мала для работы в детективном агентстве?

– Ну, вообще-то я скорее что-то вроде практикантки, – признаюсь я. – Я помогла Рори решить одну проблему, и он посчитал, что должен оказать мне ответную услугу. И тогда я навязалась к нему практиканткой.

– И какую же проблему ты помогла ему решить? – спрашивает Шарлотта.

– Связанную с налоговыми махинациями и его языком. О подробностях спроси лучше его самого.

Вид из башни фантастический: под нами лежит окружающий виллу Шпруделей заснеженный парк. Замёрзший пруд, белые кроны деревьев и снежный ангел, глядящий в зимнее небо так, словно в любой момент может расправить крылья и воспарить к облакам.

– Кто сделал эту скульптуру? – спрашиваю я, указывая в окно.

– Понятия не имею, – тихо говорит Шарлотта. – Она неожиданно появилась здесь сегодня утром. Моё внимание обратил на неё после завтрака Торвальд, дворецкий. Должно быть, кто-то трудился целую ночь. Кто бы это ни был – он гений! Ангел прекрасен.

– А почему у него лицо твоей секретарши? – спрашиваю я.

– Думаю, что тот, кто его слепил, – тайный обожатель Ланы, – улыбается Шарлотта. – Очевидно, прошлой ночью, когда все спали, он перелез через ограду и тайно принялся за дело.

«Конечно», – соображаю я. И почему мне самой не пришла в голову такая простая мысль? Скульптура – это объяснение в любви Лане Берг.

Снежный ангел, этим утром внезапно появившийся в парке. Слепленный каким-то незнакомцем. Незадолго до исчезновения жемчужины Шпруделей. «Возможно ли, что эти два события как-то связаны между собой?» – спрашиваю я себя. Явно имеет смысл поговорить с Ланой Берг…

Случай для этого представляется быстрее, чем я предполагала. Закончив нашу экскурсию, мы снова оказываемся в коридоре, который ведёт в комнату Шарлотты, и я слышу цокот каблуков. В следующую минуту, вывернув из-за угла, в нас чуть не врезается Лана Берг.

– О, Шарлотта! Я тебя повсюду ищу, – ошеломлённо вырывается у неё. На секретарше чёрное шерстяное платье до колена, чёрные шерстяные колготки и чёрные туфли на высоких каблуках. И опять я испытываю то же странное ощущение, как и в тот раз, когда наблюдала за ней в холле: передо мной актриса. Лана – полная противоположность Шарлотте: очень неестественная, будто исполняет роль в какой-то пьесе, а когда говорит – кажется, что она произносит заученный монолог.

– Этот отвратительный комиссар взял тебя на мушку, Шарлотта, – заявляет она. – Сотрудница, которая меня допрашивала, всё время пыталась меня запугать и вынудить сказать о тебе что-нибудь плохое. Но я снова и снова заверяла её, что ты никогда не могла бы совершить ничего преступного, – она по-дружески кладёт Шарлотте руку на плечо – и даже этот жест кажется показным.

– Вы не будете возражать, если я задам вам несколько вопросов? – решительно обращаюсь я к ней.

Лана Берг смотрит на меня с удивлением, словно только сейчас осознаёт, что я здесь. Затем она замечает Доктора Херкенрата и, наморщив лоб, вопросительно переводит взгляд на свою работодательницу. Выражение лица у неё при этом ничуть не ангельское, зато совершенно застывшее.

– Это Матильда, – объясняет Шарлотта. – Она коллега Рори Шая. Э-э-э… детектива.

– Коллега Рори Шая? Ну-ну. – Лана Берг окидывает меня насмешливым взглядом. – Ах, да какая разница! Ради бога. Правда, у меня ощущение, что на сегодня я дала уже достаточно ответов, но – пожалуйста.

– Прежде чем перейти к краже жемчужины… – начинаю я, сверля взглядом секретаршу. – Вам ведь наверняка бросилась в глаза скульптура в парке? Ангел с вашим лицом?

– Да, – не проявляя никаких эмоций, кивает она. – Мне Торвальд утром показал, и я вышла, чтобы рассмотреть скульптуру вблизи. Понятия не имею, что это. Кто-то позволил себе дурацкую шутку.

– А вы предполагаете, кто это может быть?

– Нет, – почесав нос, говорит она.

«Она врёт!» – мелькает у меня в голове. Из прочитанных детективных романов я знаю: если кто-то что-то утверждает, трогая при этом нос, это признак того, что он лжёт. Признак, но, к сожалению, не доказательство. А у отпетых лгунов на всё есть ответ. Потому что они наверняка продумывают, о чём их могут спросить, и сочиняют правдоподобные объяснения. Отпетых лгунов можно сбить с толку только вопросом, которого они не ожидают, и в тот момент, когда они к нему не готовы.

Поэтому я задаю ей несколько вполне ожидаемых вопросов: где она была между десятью и одиннадцатью часами? Разумеется, в своём кабинете, работала. Есть ли свидетели? Нет, но в это время она отправила много сообщений по электронной почте, полиция уже проверила по журналу отправки. Заметила ли она в это время что-нибудь необычное? Ровно ничего. Откуда она узнала о краже? Шарлотта прибежала к ней в кабинет и попросила вызвать полицию.

– Всё? – холодно спрашивает Лана Берг. – У меня дела. Я взрослый человек и должна работать, чтобы обеспечить себе средства к существованию. А не двенадцатилетняя девица, у которой бездна времени и которая воображает себя сыщиком.

– Да, всё, – улыбаясь, отвечаю я, сделав вид, что не расслышала её гнусного маленького комментария. А затем указываю на её чёрные туфли: – Какие классные! Я слышала, вы ходите исключительно на высоких каблуках. А почему сегодня утром – нет? Шарлотта сказала, что не слышала, как вы вошли с бумагами на подпись.

Я вижу, что уголки губ у секретарши слегка дрогнули.

– Сегодня утром на мне тоже были туфли на каблуках, – без всякого стеснения утверждает она. – Как всегда.

– Э-э-эм… нет-нет, – робко вступает в разговор Шарлотта. – Это неверно, Лана. Когда ты пришла с бумагами, ты была в одних колготках, без туфель. Я помню, что очень удивилась.

Я с интересом смотрю на секретаршу. Сейчас выяснится, какая Лана Берг лгунья – всего лишь так себе или высший класс. У лгуний высшего класса и на неожиданные вопросы подходящий ответ наготове. Посредственные плетут что-то неубедительное.

Как выясняется, Лана Берг из тех, кто так себе.

– Ах да! Конечно, я вспомнила, – нервно взмахнув искусственными ресницами, уверяет она. – У меня на мизинце мозоль. Мне было больно, и, сидя в кабинете, я сняла туфли. А потом спохватилась, что мне нужно ещё несколько подписей Шарлотты, и быстро шмыгнула к ней в одних колготках.

– А теперь ногам уже лучше? Быстро же всё прошло, – вопросительно глядя на неё, замечаю я.

Лана выдерживает мой взгляд.

– Нет, – говорит она, злобно сверкнув глазами в мою сторону. – Ногам не лучше, и эти туфли сущий ад. Но не могу же я тут скакать босиком, когда дом полон посторонних. Какое это произведёт впечатление? А сейчас мы наконец закончили, маленькая специалистка по мозолям?

– Закончили, – приветливо улыбаясь, возвещаю я. – От имени детективного агентства Рори Шая благодарю вас за вашу исключительную готовность оказать помощь в раскрытии этого преступления.

Секретарша презрительно фыркает и, одарив меня мрачным взглядом, удаляется на своих каблуках. Их похожее на пулемётную очередь цоканье всё ещё слышится и после того, как она скрывается из виду.

– Не обижайся. Лана порой немного резка, – извиняющимся тоном говорит Шарлотта. – Но о лучшей секретарше я и мечтать не могла. А за её резкостью скрывается очень ранимый человек. Я совершенно в этом уверена.

Шарлотта явно обладает завидной способностью в каждом видеть хорошее. Сначала берёт под защиту своего халявщика-братца, а теперь вот злюку-секретаршу. Я даю себе слово когда-нибудь стать такой же чуткой. А пока Лана Берг остаётся для меня мегерой. Но мегера не мегера – а если журнал отправки сообщений доказывает, что она между десятью и одиннадцатью часами писала сообщения, то на время кражи у неё алиби. Что означает, что вообще-то ей нечего скрывать.

И всё же я ни капли не сомневаюсь: Лана Берг мне соврала. Про снежную скульптуру и, конечно же, в том, что касается притянутой за уши байки про больную ногу. Что-то с секретаршей Шарлотты не так. Почему она врёт? Что хочет скрыть?