Старики не могут жить вечно. Когда гонец с того света зайдет в Уиверн, старый сквайр должен встать и уйти.

Он не привык сносить болезни, и теперь, когда недуг уложил его в постель, он знал, что ему недолго осталось.

В свою комнату он вызвал юриста, который вел дела поместья, священника и своего сына, Гарри Фэрфилда. Священник быстро ушел, и сквайр приказал юристу огласить завещание, которое попросил принести с собой, и теперь слушал, как тот медленно читает его.

— Тебе есть что сказать на это, сын Гарри?

— Только то, что старое завещание, отец, — ответил Гарри.

— Нет, — покачал головой сквайр.

— Восемь лет без двух месяцев, — пояснил юрист.

— Примерно за этот срок ром становится годным для питья, — резюмировал Генри Фэрфилд — Что скажешь? Теперь твое время, сын.

— А что я скажу? Домашней птицы и женщин всегда не хватает, так ведь? Восемь лет… С тех пор много чего произошло, и я не понимаю, почему поместье так сильно обременено.

— Уж не имеешь ли ты в виду триста в год для Элис! — воскликнул сквайр.

Его сын промолчал.

— Ну я ничего ей не должен, это правда, но оставлю как есть. Я не ты, Гарри. Уж ты-то сделаешь доброе дело, когда рак на горе свистнет.

— О чем вы шептались со священником? — спросил сквайр у юриста, помолчав.

— О неком иске к его дому, который, как он думал, вы отмените в завещании.

— Я думал об этом, но нет. Отец Небесный строит церкви, и Он же сокрушает их. У нас слишком много священников и слишком много церквей — так ему и передай.

— Какого черта ты заговорил с ним об этом? — гневно спросил Гарри законника, когда они вышли из комнаты.

— Милостивый государь, — начал тот, — мы должны быть честны с клиентами, кроме того, разве вы не помните, что сказал святой отец? Он сказал, что будет здесь завтра в час, чтобы провести причастие, и он определенно заговорит о доме с вашим отцом.

Ночью сквайру стало хуже, и в голове у него помутилось.

— Скажи этому Мэйбеллу, что в аду нет никого, кроме неблагодарных… Я не буду слушать его проповеди… Да, он будет недоволен.

— Конечно, сэр, — прошептала экономка, глядя на него со своего места у очага.

— Кого он имеет в виду? — спросила сиделка.

— Бог его знает… Старые времена, наверное, — ответила миссис Дардин.

— Стакан разбился. Том, кто устроил тут переполох? — пробормотал сквайр. — Играй, играй… Женщины и вино губят мужчин, смеясь… Да, зажги свечу, мне темно… Кто он, дурак?

— Он думает о Томасе Руке? — спросила сиделка.

— Да, ему всегда нравился Том. Он не представляет Уиверн без Тома, — ответила экономка.

Вскоре сквайр сказал отчетливее и строже:

— Мертвые ничего не должны… Так это епископ…

Да, да… Помни, дьявол не всегда у одной двери… Если бы здесь был священник, он бы дал пощечину… Ты никогда этого не сделаешь.

Дальше он забормотал совсем уж неразборчиво. Наконец настало утро, и Генри Фэрфилд, столько часов находившийся при смерти, неожиданно снова стал самим собой.

Приехал священник, и, чтобы составить маленькую паству, в присутствии которой умирающий сквайр должен был пройти таинство перед долгим путешествием, пришли экономка и угрюмый Джим Хоппер с мельницы по соседству.

— Вы действительно принадлежите англиканской церкви? — тихо спросил священник умирающего.

— Да, а за кого вы меня принимаете?

— Я взял за правило спрашивать об этом, сэр. Несколько раз я находил пресвитериан и других сектантов среди прихожан моей церкви в Ноттингеме, еще до того, как приехать сюда, и я рад слышать такой четкий ответ на мой вопрос, — с изящной серьезностью ответил священник.

— Всяк кулик свое болото хвалит… продолжайте, — сказал сквайр.

После окончания обряда ему понадобился отдых. Примерно через час он позвал Тома Рука.

— Ну, Том, мы долго жили вместе здесь, в Уиверне, ты и я. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается, и теперь доктор считает, что мое время пришло. Я послал за тобой, чтобы пожать тебе руку, Том, и попрощаться.

Том торопливо вытер глаза, и, казалось, морщин на его лице стало больше, чем обычно.

— Ваша милость, вы всегда были добры ко мне…

— Ну же, Том, прекрати плакать. Пенни в кармане — веселая спутница, и я отписал тебе кое-что в завещании… Ты сварил мне много кувшинов пунша, Том, но больше не придется. Я не могу уйти, не попрощавшись и не пожав тебе руку.

После рукопожатия сиделка дала знак Тому уйти.

Интересно, что чувствовал мрачный старик с почти недельной седой щетиной на щеках, когда смотрел, как тихо уходит Томас Рук, не сумевший спрятать слез? Для Тома это было разрушение старого поместья. Наверное, он слишком стар, чтобы жить в новом Уиверне.

— Я никогда не забуду о прошлом и не приму то, что грядет. Да я и сам скоро последую за ним на кладбище Уиверна…

Вот так для Генри Фэрфилда прошел последний день света и первый день смерти.

Дальше были пышные и старомодные похороны, на которых присутствовали все знатные семьи графства. Собрались соседи и арендаторы, все магазины в городе закрылись.

Мрачный пир закончился, шум стих, и Гарри вступил во власть с серьезностью, ставшей его новой прерогативой.

Старшина Арчдейл преуспевал — он стал советником при «новом режиме». У него было уютное местечко в Уохемптоне, как Гарри и обещал, и из этой отдаленной миссии его частенько вызывали в Уиверн, чтобы посовещаться с молодым сквайром. Я назвал его старшиной, но он больше им не был. Некоторое время назад он ушел из армии и стал просто мистером Арчдейлом. А молодой сквайр вовсе не был молодым.