Для того чтобы пролить свет на природу некоторых обязанностей мистера Арчдейла, мы должны мысленно перенести читателя на некоторое расстояние.

В уединенной местности, примерно в двадцати милях к югу от Твайфорда, в красивом уголке, образованном лесистой низменностью, у старой проселочной дороги на Уохемптон стоял старый коттедж с чердаком и двумя маленькими оконцами, выглядывающими из-под очень крутой соломенной крыши. Высокие узкие фронтоны пересекали черные дубовые балки; они формировали клетку, в пустотах которой наши предки клали камень и гипс. Покатая крыша нависала над маленьким крыльцом; на крыльце стояла скамейка. Другая каменная скамейка была под окном со свинцовым переплетом. Балки, пересекавшие стены, и даже покосившаяся каминная труба казались усохшими и искривленными временем; оно же изогнуло и избороздило дверь и процарапало каменное сиденье и подоконники. Да что там говорить, дом с его опутанным плющом крыльцом был столь почтенным, что можно было представить, будто в нем Энн Хэтауэй, жена Шекспира, провела свое детство.

Здесь обитала миссис Марджори Тревельян, женщина лет пятидесяти, как по мне, с самым добрым лицом и самым приятным смехом в этой части графства. Несчастливая в браке, она была вполне довольная своим вдовьим статусом. Спокойная, веселая и очень трудолюбивая… У нее была маленькая ферма в три акра и корова. Иногда она пряла, иногда вязала и при любом удобном случае стирала. Во всем она показывала себя исполнительной, веселой и честной.

С ней жил маленький мальчик, сын мистера Генри, — это все, что она знала о его семье. Когда любопытные люди расспрашивали ее, она отвечала, что его отец был купцом, неудачным в делах, что он живет, возможно, в стесненных обстоятельствах или вообще мертв. Наверняка она знала только то, что получает очень скромное пособие на содержание мальчика, которое вовремя выплачивалось вперед на три месяца, и что мальчика зовут Уильям, а его фамилия — Генри, сама она зовет его Эльфом или Принцем, а он зовет ее бабушкой.

Марджори идеализировала славного мальчугана, и он любил ее с нежностью, больше, чем сыновней, щедро даруя ее пожилой женщине.

Мальчик не помнил другого дома, кроме этого, и у него не было другого друга, кроме бабушки. Сейчас ему было немногим больше одиннадцати. Его жизнь была одинокой, но веселой. Разве не было пруда всего в тридцати ярдах от их порога, в котором он отправлял в плавание флотилию кораблей, изготовленных из коры, которую давал ему старый Питер Дердон? Питер был кузеном Марджори Тревельян и жил в деревне в двух милях от них. Он заходил каждое воскресенье и приносил кору в кармане, а также немного свинца, чтобы сделать кили для кораблей. Одевался Питер в синее пальто с раздвоенными фалдами и медными пуговицами; его серые брюки были очень коротки, чулки выцвели до голубого цвета, ботинки — грубые, чиненые-перечиненые, но натертые до блеска. Он носил каштанового цвета парик с длинными и прямыми волосами, его лоб сильно уходил назад, а нос выдавался вперед, и вечная улыбка оттягивала щеки, красные и гладкие, как спелое яблоко. Лицо Питера не было умным — боюсь, даже глупым, — но очень добродушным, и я думаю, что Питер искренне интересовался подобного рода флотом, так как это было сопоставимо с силой его разума. Когда корабли с бумажными парусами скользили по пруду, мальчик наблюдал за ними с серьезной сосредоточенностью, а восторг Питера выражался непрерывными раскатами смеха.

Такими были большие события в одинокой жизни Эльфа.

У них был набор больших самшитовых чушек или кегель, я полагаю, с шарами, потрепанных и выцветших. Не представляю, как эти кегли оказались в коттедже, но выглядели они лет на сто, не меньше. Частые игры с ними на гладком участке по другую сторону пруда радовали старую Марджори и ее любимца.

В уединении жизнь Уильяма была монашеской и не сказать, чтоб свободной. Но в целом мальчик был очень счастлив.

Глядя на честную Марджори, он никогда не догадывался, что в своем питании, в отличие от его, она придерживалась обязательной экономии. Мясо не часто можно было найти в ее меню. Зато она ставила каждый день тарелку жареного мяса перед своим воспитанником и говорила ему, когда он спрашивал, почему она не ест сама, что просто не любит мясо и что ей его нельзя. Мальчик принимал это как несомненную истину, хотя втайне удивлялся и сожалел.

Чаепитие зимними вечерами было очень уютным. Пшеничные лепешки, выпеченные на сковороде, свежее яйцо каждому и чашечка чая из разноцветного фаянсового чайника, черного сбоку от огня. Дверь заперта, окно закрыто, огонь весело пляшет в камине, свеча освещает стол: разве можно быть счастливее? И разве не было «Робинзона Крузо» с почерневшим от времени переплетом, на котором был изображен бородатый герой с суровым лицом, в высокой шапке и платье из козлиной кожи, с мушкетом на одном плече и зонтиком — на другом. О его чудесной жизни рассказывалось причудливым языком времен королевы Анны. И разве не было другого сокровища — фолианта о морских плаваниях вокруг света капитана Кука, коммодора Энсона и других героев. Там были красивые оттиски, показывающие Океанию, вулканы, флотилии каноэ, там были толстогубые злодеи с кольцами в носах и птичьими хвостами, украшающими лбы, а еще священники и чиновники с маленькими белыми носовыми платочками. Само собой, в библиотеке Марджори была Библия и были молитвенники, но гораздо важнее было то, что милая женщина знала неисчерпаемое количество сказок, которые предварялись стихотворением, напоминавшем мне о детской и далеком голосе — увы, мне больше никогда не услышать его.

Начав с этого маленького куплета и призвав к вниманию с помощью восклицания «Слушайте, слушайте, слушайте!», добрая Марджори, вестница чудес, рассказывала о гномах и замках, о феях-крестных и злых волшебницах, о принцах с разбитым сердцем и преследуемых принцессах, о заколдованных дворцах и лесах, где живут страшные звери. Она говорила и говорила, пока маленький мальчик не отправлялся в не менее волнующую страну снов.

Еще одним человеком, близким мальчику, был Том Оранж.

Том Оранж заходил в коттедж иногда раз в три месяца, иногда раз в полгода, и всегда первого числа. Марджори Тревельян всегда радушно его принимала и угощала ломтиками бекона и тем, что оказывалось в ее скромной кладовой. Перед уходом он завел таинственное правило дарить ей шиллинг, что навсегда должно остаться в тайне между ними, настаивал гость.

Какой могла быть природа его занятий, мальчик не знал и не хотел знать, но Том Оранж был в его глазах идеалом и образцом всего блистательного и будоражащего.

Том был высоковат и худощав, лицо у него было вытянутое и всегда улыбающееся, кроме тех моментов, когда кривилось в гримасе, — в этом искусстве он превосходил почти любого негодяя, о котором я слышал. Одежда и шляпа Тома были потрепанными, и для такого веселого человека он был удивительно беден.

Могу понять мальчишку — навыки Тома Оранжа были бесконечны: он мог танцевать матросский танец с известным жеманством и удалью моряка; он мог вытягивать рот, пока тот не принимал форму, неизвестную физиономистам, и, ловким пальцем выворачивая веки, заставлял зрачки странно дрожать; при этом фокусник издавал звук, похожий на крик галки. Том знал множество комичных песен с припевами и пел их со скоростью, вызывавшей восхищение; некоторые из них были смягчены случайными диалогами несравненного характера и юмора, и слушатели затаивали дыхание, чтобы не пропустить ни слова. Он мог проглотить столько пенни, сколько ты пожелаешь, и вытащить все под разными углами из своего тела; он мог положить несколько картофелин под шляпу и извлечь их, не касаясь шляпы. Он мог жонглировать тремя мячами и балансировать двумя стульями на подбородке. Да-да!

Короче говоря, его умения, как я и сказал, были необычны и неисчерпаемы, и единственной странностью было то, что такой удивительный гений владел всего несколькими шиллингами и потрепанной одеждой.

Том Оранж был хорош и в кеглях, и в других играх. Также он научил мальчика защищаться и нападать согласно принципам «благородного искусства самообороны». В самом деле, сложно было бы найти более обаятельного компаньона и наставника для мальчишки. Возможно, даже хорошо, что визиты Тома были так редки и краткосрочны, насколько позволит судьба. Однако неудивительно, что мальчик ждал его прихода так же, как простодушные юноши из других сельских районов могут ждать развлечения ежегодной ярмарки.

Был лишь один пункт, на который Марджори была вынуждена наложить запрет для ребенка. Это казалось пустяком, но на деле — гигантским лишением.

— Нет, дорогой, ты не должен разговаривать с другими мальчиками, играть с ними или подходить к ним. Если ты это сделаешь, новые друзья уведут тебя, и я больше никогда тебя не увижу. И что же будет делать бедная бабушка без своего золотца?

Глаза ее наполнялись слезами, мальчик плакал и вдохновенно обнимал Марджори; и маленькая боль уступала место сумасшедшей привязанности к свету привычного: сказкам, горячим лепешкам, свежим яйцам и вкусному чаю.

Однажды ночью Марджори обнаружила, что ее сокровище плачет во сне, и была уверена, что ему снится, как он покидает старый коттедж. Она разбудила его поцелуями, сама плача.

Эти два человека, несмотря на несоответствие возраста, были счастливы в обществе друг друга, и, будь воля каждого, они оставили бы все как есть: не старели бы и не молодели, но просто продолжали жить так вечно.