Доктор Уиллетт регулярно приезжал в усадьбу, и добрая леди Уиндейл, наведывавшаяся не менее часто, выслушивала его указания о бульоне, кашах, винах и других вещах, таких как подавленное состояние и лихорадка.

Еще через несколько дней он сменил лечение. Больную нельзя было заставить проглотить лекарства, и доктор Уиллетт растерялся. Обычно лихорадку сопровождает желудочное расстройство, но тут ничего такого не было. Ему казалось, что она напоминает мерцающий коварный огонь, который в любой момент может вспыхнуть и погубить пациентку.

Некоторые болезни не лечатся через тело — болеет разум, который и есть источник неподатливых недугов. Когда люди умирают от них, говорят, что они умерли от разбитого сердца. Склянки фармацевтов тут бессильны. Болезнь сердца или болезнь души коренится в том, что ни один доктор не может понять до конца. Когда бессмертный и в этой жизни непостижимый для стороннего человека дух страдает, болит все. Дух корчится от боли, и тело, сосуд, в который заключена душа, отражает, но не может унять мучения.

Доктор Уиллетт сказал в один из дней, что ребенок болеет и что, должно быть, он заболел до того, как покинул усадьбу.

На этот счет у него с Милдред Таили был жаркий спор.

Когда стороны немного остыли, оба признали, что, возможно, симптомы могли быть недостаточно выражены, чтобы привлечь внимание неосведомленного наблюдателя.

В усадьбе становилось все сумрачнее. Казалось, там поселилась смерть, и тень плюмажей катафалка будто легла на ее окна. Мужество уменьшалось, отчаяние возрастало, и для домочадцев характер миссис Таили становился все невыносимее. Дни казались очень длинными, и с тех пор, как малыш совершил путешествие в Твайфорд, их прошло уже очень много. Доктор пал духом, он молча стоял у постели больной, не зная, что предпринять. Его вопросы были короче, и он был менее разговорчивым, чем обычно, когда уходил.

Миссис Таили решила, что удар неизбежен, и втайне желала, чтобы он пришел скорее, ибо должен прийти. Отец погребен всего два месяца назад, мать преждевременно погружается в могилу, и бедный ребенок тоже умирает! Неужели эта семья проклята? Что за пагубное влияние!

Уезжая в тот день, доктор Уиллетт сказал, что вернется через мельницу Грайс. Уже было темно, время приближалось к семи вечера. Питер был на кузнице, Дульчибелла и Лилли Доггер — наверху, а Милдред — в кухне. Сегодня она сильнее, чем когда-либо, боялась за молодую хозяйку. В глазах доктора, когда он сказал ей, что заглянет на обратном пути, она увидела что-то такое, что не на шутку встревожило ее, и сейчас, сидя у очага, не могла отделаться от мрачных предчувствий.

Не выдержав, Милдред поднялась наверх, к двери больной, но в этот час изменения были маловероятны, и она снова спустилась. Ей пришла в голову идея, что хозяйка умрет этой ночью; Милдред стала нервной, она устала слушать часы смерти.

— Интересно, почему не приехал мастер Гарри, пусть только спросить, жива его невестка или мертва, и почему доктор Уиллетт не едет? Небось унюхал где-то хороший ужин и набивает живот, пока бедная леди умирает.

Миссис Таили больше не могла терпеть своих фантазий, поэтому вышла из дома и пошла по темной дороге, ведущей в долину, чтобы встретить доктора.

Ничуть не утешившись этой мрачной прогулкой, устав прислушиваться к цокоту копыт, она остановилась, глядя на далекую мельницу Грайс, а потом в отчаянии и горечи вернулась к усадьбе.

Войдя во двор, она увидела, как к ней приближается мужская фигура. Сначала ей показалось, что это доктор, но это был не он, и, в страхе воскликнув «Господи! Кто это?», она застыла на месте.

— Ты что, не узнаешь меня, старушка? — услышала она голос Гарри Фэрфилда. — У меня всего несколько минут. Утром ты отправишься со мной в Твайфорд.

— В Твайфорд?

— Да, в Твайфорд. И какого черта ты оставляешь ворота открытыми? Я зашел на кухню и поднялся по лестнице, разыскивая тебя. Думал, что тебя кокнули.

— А чего здесь бояться, сэр? Если б не было так заведено, мы бы не закрывали запор от Рождества до Рождества.

— У «Трех оленей», между усадьбой и Хатертоном, во вторник была найдена женщина с перерезанным горлом. Если ты хочешь, чтобы подобное случилось здесь, то пожалуйста. Я приеду в восемь, чтобы забрать тебя.

— Ребенок болен?

— Нет. Был болен, но выздоравливает. То есть если это тот ребенок…

— Какого черта вы имеете в виду, мастер Гарри?

— Сегодня утром я смотрел на ребенка, и черт меня дери, если это тот же самый, которого мы оставили там! — сказал Гарри.

— Как, сэр… мастер Гарри, что вы такое говорите?

— Я сомневаюсь, что это тот же ребенок, поэтому ты должна поехать и посмотреть на него. Никому не говори об этом, я тоже буду молчать: если ты расскажешь, мы никогда не узнаем правды.

— Господи боже мой! — воскликнула Милдред, побледнев и нахмурившись.

— Я не останусь. И не буду есть. Я не могу откладывать — моя кобылка уже копытами бьет. Какое-то сообщение в Уайкфорд? Я буду проезжать мимо дома Уиллетта.

— Ну-ну! — повторила Милдред, глядя на него и едва дыша. — Грех — это грех, видели его или нет, и наказание последует. Бог одной рукой ласкает, второй — карает.

— Не суйся не в свое дело, старушка. Ты немного помешалась, да? — сверкнул глазами Гарри.

— Господи, прости нас!

— Аминь, — закончил он.

Оба помолчали.

— Женщину и дурака не отличишь, — вновь заговорил Гарри. — Господь любит тебя! Для безумных слов — глухие уши, как говорится. Курам на смех.

— Я поеду завтра и взгляну на ребенка, — сказала Милдред сердито, воздев руки.

— Это все, что мне было нужно услышать. Ну же, какой от этого может быть вред? Приди в себя!

— Пастор говорил, две вещи не должны нас злить: та, на что мы не можем повлиять, и та, на что можем, — сказала Милдред.

— Поехать туда — это самое меньшее, что мы можем сделать, но и самое большее, — кивнул Гарри. — Как Элли?

— Умирает, я думаю. Она уйдет до конца дня, как мне кажется.

— Плохо, — нахмурился Гарри.

— Удача или неудача, Бог вознаграждает. Я не могу сказать о ней ничего плохого.

— Бедняжка!

— Я виню себя, но что я могу сделать? Если с ребенком что-то случилось, бедная леди! Для нее будет лучше, если она умрет.

— Многие дали бы тебе по голове за меньшее, — ответил Гарри с грозным видом. — Для вас, женщин, все забава. Вам нравится вылить ковш жира на ноги мужчины и сказать, что это баранина. Ты не можешь сказать прямо, чтобы я вел себя как мужчина и Фэрфилд, черт возьми! Ты едешь завтра?

— Я поеду с вами, мастер Гарри. Как я понимаю, это то, чего вы хотите.

— Ну да, так и есть. Если ты думаешь, что я просто так навредил бедному ребенку, то ты еще более глупая и злобная ведьма, чем я тебя считал. Жаль, что бедная Элли меня не слышит, я бы поклялся на коленях у ее смертного одра именем Господа, который меня создал, что я буду отвечать за этого мальчика, будто он мой сын, пока он не окажется в безопасности в Уиверне. Как ты не понимаешь, женщина, что я думал только о безопасности мальчика, когда просил тебя поехать по такому поручению в Твайфорд?

— Ну возможно… возможно. Восемь часов… Боюсь, к этому времени здесь уже будет труп.

— Не будь дурочкой, и я прощу тебя, Милдред, — сказал он, протягивая руку, — не обижайся на мои грубые слова — у нас, Фэрфилдов, всегда так, и многие из них не стали бы терпеть то, как ты провоцировала меня. И помни, запри все двери. Бедная, бедная Элли! Надеюсь, она еще продержится. И не забудь — ровно в восемь.

Гарри ушел.

— Все в усадьбе идет не так, — вздохнула миссис Таили. — Никогда не шло и не будет. — Помолчав и еще раз вздохнув, она сказала: — Нет, я не буду думать об этом… Не могу… Они не такие. Они могут быть непостоянными с девушкой или вспыльчивыми с мужчиной, и слишком острыми на язык, и с тяжелой рукой, но такое… Я не могу поверить… Нет, и мне жаль, что я это слышала. А ведь на чердаке тогда плакал ребенок… Мне жаль, что я про это не сказала. Не знаю почему, но мне это не понравилось. Его там прятали… Но сердце подвело меня.

Милдред вошла в дом. Теперь она не думала о леди наверху — ее мысли были полны раскаяния, хотя она не могла сказать, за что винит себя. Возможно, она преувеличила свою власть и вообразила, будто могла предотвратить отъезд ребенка.

Но, возможно, все в порядке — мужчины так глупы насчет детей. В любом случае завтра все прояснится.

Настало утро, Гарри не приехал. Заглянул доктор и, как это бывало, порадовал домочадцев сообщением, что пациентке не хуже.

С опасением в сердце Милдред спросила его, когда он видел ребенка, и внимательно всматривалась в его лицо, когда доктор честно ответил, что вчера и что ему решительно лучше.

Когда он должен увидеть его снова?

«Ничего внушающего тревогу, поэтому, возможно, завтра: точно не позже. Ничего срочного — шансы скорее в пользу выздоровления, но, конечно, риски есть, и не будем радоваться раньше времени».

Это заверение так успокоило Милдред, что, когда пробило восемь часов следующего утра, а Гарри Фэрфилд снова не появился, она почувствовала скорее облегчение, чем разочарование.

Два дня спустя доктор Уиллетт доложил о состоянии Элис более уверенно и благосклонно, чем обычно. Его рассказ о мальчике, однако, не был таким же радостным.

Позднее появился Гарри и поговорил с Милдред.

— Я подумал, понимаешь ли, что свалял дурака, поэтому спокойно поехал туда один на следующий день и убедился, что и впрямь ошибся. Ребенок сильно похудел, румянец исчез, и в основном, когда я его видел раньше, было темно, кормилица держала свечу слишком низко, и тень от его носа ложилась на все лицо. Ты никогда не видела настолько странную обезьяну, какой он казался, и там я придержал язык, но сразу приехал сюда, чтобы мы с тобой объединились и во всем убедились. Но когда я приехал на следующий день и увидел ребенка при свете дня, клянусь, он был в порядке — тот же самый ребенок, это точно. Но он ужасно похудел и сморщился лицом, и только ты не приняла бы его за другого. Доктор осматривает его через день… и я рад слышать, что бедной маленькой Элис лучше. Думаю, скоро она встанет на ноги.

После ухода Гарри приехал доктор Уиллетт с ужасными новостями о ребенке:

— Умирает, бедняжка… Сердце не в порядке, как и все органы, но вы не должны говорить об этом миссис Фэрфилд. Это может стоить ей жизни, если она начнет волноваться. Просто скажите, что все хорошо, потому что это правда — он почти на Небесах, и только избранные оказываются там. Поэтому скажите ей, когда она спросит, что его отослали под опеку заботливых людей, чтобы оградить от инфекции, которая поселилась в округе, и не тревожьте ее.

Через несколько дней новости о смерти ребенка дошли до кухни, и Лилли Доггер, которая боялась дать волю эмоциям перед миссис Таили, вскочила и выбежала. Набросив фартук на голову, девочка разразилась рыданиями под огромными старыми деревьями.

Печальную тайну предстояло раскрыть, когда придет время, и оставалось надеяться: бедная Элис будет достаточно сильной, чтобы вынести этот удар.

Снова приехал Гарри и имел непростой разговор с миссис Таили. Доктор, клялся он, не знает свое дело. Женщины в Твайфорде не заботились о ребенке. Ну ничего, он разберется с этим. Они все поплатятся за это. Теперь у Уиверна нет наследника, но будь он проклят, если женится. Ни за что! Этого не произойдет, этого никогда не будет, и больше ни один Фэрфилд не увидит, как наполняют кувшин вином или разжигают камин в доме.

Гарри поселял некоторые неясности в разговоре со старой Милдред. Но я думаю, что он говорил честно, когда клялся, что никогда не женится. На этот счет он уже все решил.

Что касается остального, его угрозы закончились так же, как начались. По правде сказать, для жалоб не было основания, потому что и кормилица, и доктор выполнили свои обязательства.

Элис понравилась. Я не буду пытаться описать долгую скорбь, которая последовала после этого. Образ усадьбы Карвелл навсегда был связан для нее с приятными, но одновременно горькими воспоминаниями.

Как только она была в силах перенести переезд к леди Уиндейл, настаивавшей на этом, Элис покинула усадьбу. Через некоторое время они вдвоем уехали в путешествие и наконец вернулись в Оултон, где жили вместе в радости и взаимной симпатии. Разница в тридцать пять лет разделила их не больше, чем одно поколение разделило Наоми и Рут[11]. Леди Уиндейл, будучи одной из тех одаренных женщин, в ком молодой дух ярко горит до самой смерти, полная сочувствия и веселья, романтичная, с приятными чудачествами и непоколебимой привязанностью к той, кто перенес столь катастрофические несчастья, была лучшей из компаньонок. Потому что, помимо всего перечисленного, в ней был шарм долгого и печального опыта, а обращение к религии никоим образом не навязывалось и не восхвалялось, но скорее оттеняло ее мысли и чувства особым возвышенным светом, в котором все печали уменьшаются, но также и прославляются.