Доехав до дороги, уходящей на восток, Гарри повернул и поскакал к Хатертону. Он выглядел довольно уверенным, когда пустил коня шагом у подножия низкого холма, разделяющего выгон и город. В кармане у него была короткая трубка с большой чашей, которую он набил неполностью — на курение уходил шиллинг, а Гарри был экономным, — достал ее и сунул в рот. Табак помогал его мыслительным способностям, а ему нужно было многое обдумать. Он хотел увидеть свою старую подругу Берту Вельдекауст в ее новом положении и раздумывал, как построить разговор с ней. К тому времени, как он докурил трубку, из этих размышлений, слишком смутных, чтобы свести их к логической последовательности, тем не менее возникли довольно четкие и важные выводы. Он посмотрел с вершины холма на симпатичный городок, раскинувшийся среди деревьев. В башне со шпилем размещался суд, а в крепости с высокими стенами в данный момент был заключен предмет его интереса.

Закончив со всеми формальностями, Гарри получил разрешение посетить эту персону, и — только подумайте! — ей доставило удовольствие помучить его. Он начал терять терпение, услышав, что сейчас ей читают газету и мадам выйдет позже.

Так как Гарри Фэрфилд не тот человек, который расположен жертвовать собой из чистого альтруизма, читатель с легкостью заключит, что его целью было не только повидать Старого Солдата. Если бы это было так, думаю, он бы тотчас покинул Хатертои, а может, и вовсе не приезжал. Но он терпеливо ждал и наконец был принят.

Берта Вельдекауст была известной среди соседок по несчастью как Берта Фэрфилд из Уиверна: этот титул она предпочла тому имени, под которым была передана под присмотр тюремщиков.

Когда Гарри Фэрфилд вошел в ее комнату — язык не повернется назвать ее камерой, — наряд узницы немного удивил его. Представьте: небесно-голубое атласное платье, подхваченной с одной стороны букетом искусственных цветов, и кружевная шаль; на уложенных волосах — миниатюрная диадема из римских жемчужин с лентами, свисающими по бокам. Двойное ожерелье из жемчужин покрупнее обвивало ее горло, на ногах — розовые замшевые туфельки, вышитые бисером и стеклярусом. Берта сидела на краю низенькой кровати и имела вид безвкусно разодетой принцессы в пантомиме. Полагаю, она собрала этот наряд, чтобы внушить обитателям тюрьмы и тюремщикам чувство собственной важности. Возможно, не безрезультатно.

— Добрый день, мадам. Я пришел рассказать вам некоторые новости, — произнес Гарри, как только дверь закрылась. — Но черт возьми, у меня чуть не перехватило дыхание при виде вас.

— Жаль, если такой славный мужчина задохнется, право жаль! — «Шаль», сказала она. — Я-то думала, вы уехали в Лондон. Я не просила вас приезжать и снова дышать воздухом моего дома.

— Какого дома, тут, в Хокстоне?

— Уиверна, мой дорогой мальчик, — ответила Берта со спокойным смешком.

— Ах, спасибо, да… да… Но я подышу им сам, если не возражаете.

Закончив предложение, Гарри состроил возмутительную гримасу и показал язык слепой.

— Я больше не буду скрывать свое имя, — сказала она, — я миссис Фэрфилд из Уиверна. — Она продолжала говорить «Вэрвилд».

— Возможно, так оно и есть, — безмятежно произнес Гарри.

— Я говорю, что я миссис Фэрфилд из Уиверна, — повторила Берта.

— Ба! — сказал Гарри.

— Животное! Что значит этот звук?

— Скоро поймете. Ну, не сердитесь, это съедает время.

— Больше времени, чем я трачу в этом доме? — фыркнула она.

— Не буду отрицать, мне и самому тяжело. Но как бы плохо мне ни было, в Хокстоне, мне сказали, намного хуже, — рассмеялся Гарри.

— Мой Гарри как всегда мил, — снова фыркнула Берта.

— Вы, конечно, слышали о бедном Чарли? — спросил он.

— Да, конечно. Но не от вас. Слышала, но вас тут благодарить не за что, — колко ответила женщина, и лицо ее стало злым.

— Но, дорогая леди, я не мог известить. Были трудности, за мной следили и подслушивали, и я знал, что вы недолго будете в неведении. Так вы слышали… Но, возможно, вы слышали не все: в этом браке родился сын.

— В браке! — Выругавшись, женщина разразилась смехом.

Гарри встревожился, но ее смех не был истеричным — скорее эмоциональным, дававшим выход ярости.

— Ну в любом случае ребенок есть… Мальчик, крепкий мальчик с большой лысой головой и орущим ртом, говорят, очень милый.

— Да этот сопляк будет лежать на навозной куче, и ты его не поднимешь, — прошипела Берта.

— Я не вмешиваюсь. Мне все равно плевать на Уиверн. По мне, лучше полные карманы денег, чем поместье с долгами. Пусть забирает мою долю.

— Мне следовало надеть траур, — задумчиво произнесла Берта Вельдекауст.

— Зачем? Никто вас здесь все равно не видит, — сказал Гарри.

— Будь у меня деньги, я бы купила платье.

— Очень мило с вашей стороны. Но почему вы так одеты? Почему вы одеты, как Золушка на балу у короля? — спохватился он.

— А как я должна быть одета, по-вашему? Как Золушка над ведром угля?

— Ну, я бы не стал смешить людей, когда мне самому не до смеха… Эмм… Не то чтобы это имеет какое-то значение, и я сам думаю, что это не важно, нет…

— Может быть, это имеет какое-то значение, а может, никакого, но я знаю, кто я, и не опущусь, — отрезала Берта. — Я не хочу потеряться среди этих людишек и желаю отличаться от них. Я слишком горда, чтобы ступать по грязи.

— Слишком горда, чтобы ступать по грязи… Слишком горда, чтобы ступать по земле, — пошутил Гарри и немного отодвинул стул, приготовившись уйти. — Боюсь, очень скоро вы не сможете даже кончиком туфли дотянуться до земли, если потеряете бдительность, — я имею в виду виселицу.

Женщина в небесно-голубом атласе и римских жемчугах наклонилась вперед. Черты ее лица заострились, но она не вытянула руку и не попыталась встать. Всего лишь глубоко вздохнула и вернулась в прежнее положение.

— Спасибо, добрый человек. Вы все такой же, — хмыкнула она. — Конечно, вы хотели бы этого, но нет, даже не думайте. Мне лучше знать.

— Зачем мне желать, чтобы вас повесили, Берта? Не глупите, вы мне не мешаете и никогда не помешаете. Есть этот мальчик, и по некоторым причинам я рад, что он есть. Я рад, что он там, где он сейчас, и Уиверн будет его, а не моим… никогда!

— Гарри, дорогой, вы отлично знаете, — протянула Берта мягко и со смешком, — что вы бы отравили этого мальчика, если б могли.

— Это ложь! — сказал Гарри, побагровев. — Это ложь! Вот вам и ответ.

Они помолчали. Женщина снова хихикнула и кивнула.

— Я не думаю об Уиверне. Он всегда был мне безразличен. У меня свои резоны. Я не хочу погубить этого мальчика, мою кровь, моего племянника, — поклялся Гарри яростно, ударяя рукой по столу. — Нет, Берта, мальчик получит то, что ему причитается. Я позабочусь о том, чтобы вам было удобно, но так не пойдет.

— То есть?

— Вы же не дурочка, Берта, — льстил он. — До самого Лондона нет более светлой головы, чем ваша, и хотя вы немного импульсивны, вы не такая плохая, как пытаетесь нас убедить: быть опрометчивой не всегда плохо. Мне будет жаль, если вас повесят, и я помогу вам выбраться из всего этого без всякого вреда, если вы позволите мне это.

— Продолжайте. Что вы придумали, Гарри Фэрфилд? — спросила она.

— Я расскажу, но не нужно быть жестокой к мальчику… И я знаю, и вы знаете, что вы никогда не были замужем за бедным Чарли.

— Это ложь! — вскрикнула она с горечью.

— Ну же, Берта, успокойтесь… Не нужно спешить, просто прислушайтесь к голосу разума, и я все устрою.

— Не думайте, что у меня нет советчиков, я наняла мистера Уайнелла, лучшего адвоката в Хатертоне, и я знаю, что делаю.

— Чем лучше вам, тем лучше мне, но адвокатам нравится суматоха — они редко остаются друзьями, если их не подмазать, и они предпочитают клиентов, которых не тошнит от закона. Поэтому лучше, чтобы друзья, то есть мы, объединили усилия и договорились, прежде чем дело дойдет до драки. Говорю вам, о вас есть кому позаботиться: я позабочусь о вас, если вы не будете поднимать шум.

Женщина тихо и презрительно рассмеялась:

— Ох-хох! Мастер Гарри, бедняжка! Он напуган, не так ли?

— Вы ужасно ошибаетесь, — возмутился он. — Напуган! Мы еще посмотрим, кто из нас напуган… Я знаю, что брака не было, точно знаю, и не нужно меня обманывать, вы просто окажетесь в неловком положении. Зачем совать голову в мешок?

— Это вам впору мешок на голову.

— Ну же, Берта, вы умная женщина, не говорите как… как дура. Я все знаю. Если будете продолжать, то только навредите себе. Не так-то просто обмануть Гарри Фэрфилда, не думаю, что его вообще когда-то обманывала женщина, если он сам не хотел обмануться. И уж точно бессмысленно запугивать его.

— Вы бы мне понравились, если бы это было так, — сказала она. — Потому что вы очень похожи на меня.

— Я не пытаюсь запугать вас: вы всегда были немного опрометчивы и безрассудны, но это не худший грех. Нам, Фэрфилдам, это тоже свойственно, и мы не должны быть слишком суровы к вспыльчивым людям. Ни одна девушка, которую я раньше встречал, нежная или скромная, не может сравниться с вами по красоте или приятному разговору, и у вас такое красивое платье, и, если бы вы могли видеть, вы бы нашли меня у своих ног.

— Если бы да кабы, — со вздохом удовлетворения произнесла Берта, растягивая слова. — Я забыла конец… Если бы да кабы, наверное, не понадобился бы ни медник, ни горшечник.

— Отлично сказано, Берта! Итак, никто не сравнится с вами по красоте, — продолжил Гарри.

— Даже эта крошка в усадьбе Карвелл?

— Элис? В подметки вам не годится. Если бы вы увидели ее, а потом посмотрели в зеркало, вы бы сами ответили на свой вопрос.

— Ну вот, снова: если бы я могла посмотреть в зеркало… Уже четырнадцать лет я этого не делала; если бы я увидела эту глупышку… если бы, если бы, если бы! Старая миссис Таили любила повторять про «если бы да кабы»… Старая ведьма! — вдруг выпалила она. — Вот кого нужно разорвать живьем на колесе.

— К черту ее, лучше поговорим о вас, — сказал Гарри. — Я не я, если вы не в лучшей своей форме… Такая фигура… Кстати, вы с каждым днем все хорошеете. Мне нравятся высокие женщины, а вы превосходите их всех, и платье на вас сидит просто великолепно.

— Не думай, глупыш, что мне нравятся комплименты… В одно ухо влетает, из другого вылетает, — сказала Берта с самодовольной ухмылкой.

— Комплименты? С чего бы это? Зная вас столько лет, я просто сказал то, что лежит на поверхности, и мне жаль, что у вас нет денег, чтобы одеться подобающе.

— Никогда не было, — заметила женщина.

— Я это прекрасно знаю, и, если я не вступлюсь, их будет еще меньше.

— Не думаю, что вы что-то знаете об этом…

— Ну же, Берта, не перечьте мне. Я знаю все. Брака не было никогда.

— Пока Чарли был жив, вы так не говорили — вы всегда поддерживали меня.

— Я не собираюсь никому врать, — сказал Гарри грозно.

— Не собираетесь! Вы врете всю свою жизнь, вы что угодно скажете за пенни… Все это ложь, вы подлый, несчастный лжец.

— Да ладно, Берта, не преувеличивайте! Вы разве не слышали, что Фэрфилды — горячий народ? Как говорится, не буди лихо.

— То, что я сказала, — правда, — рассмеялась она. — Вот почему она так ранит.

— А вы не слышали, что правда порождает неприязнь? — в тон рассмеялся он. — Но это неважно, я нисколько не рассердился. Вы нравитесь мне еще больше потому, что говорите то, что думаете: ненавижу сладкоречивые разговоры, которые ведут праведные. Иногда мне нравятся насмешки: если бы вы были слишком вежливы, я не мог бы говорить открыто.

— Прекрасно, что мы нашли общий язык. У вас есть что еще сказать?

— Я могу сказать ясно и четко, и вы выслушаете это? — Да.

— Ну так вот: если вы не подпишете бумагу, думаю, вас повесят.

— Нет, невозможно, — сказала она спокойно.

— Да, так и будет, — ответил Гарри.

— Нет, не может быть, — снова повторила она. — Кто подведет меня под виселицу? Чарли? Нет, и хотя он подло использовал меня, он бы никогда этого не сделал. Элис тоже этого не сделает, она сама так сказала вам. Кажется, я лучше осведомлена, чем вы предполагали. Поэтому не думайте, что я тревожусь.

— Я хотел спасти вас, но вы не позволяете.

— Спасибо, простодушный Гарри, — фыркнула Берта. — Я приду через неделю, и тогда в течение десяти дней все будет кончено.

— Я буду освобождена, и я подам иск против каждого, кто приложил руку к тому, чтобы упрятать меня сюда. Спросите моего адвоката, — парировала она со злой улыбкой.

— Придет судья Чанс, и вам лучше спросить своего адвоката, часто ли он выносит смертные приговоры.

— Хитрый зверь! Это не пройдет, — в ее голосе был сарказм.

— Повторяю, Берта, через неделю я снова приду, и тогда это будет ваш последний шанс, потому что тогда все начнется и никто это уже не остановит.

— Помоги нам Господь! — взвизгнула она притворно и закатила невидящие глаза.

— Вы еще можете сказать что-то подобное журналистам, если не озаботитесь всерьез подумать, пока не стало слишком поздно. А теперь послушайте, потому что это последние слова, которые я скажу. Вы правы: Чарли нет, и если бы он был здесь, а не в лучшем из миров, то ничего бы не изменилось, потому что он никогда бы не вмешался в это дело и не потерпел бы его, как и Элис. Но если вы не подпишете бумагу через неделю и не расскажете всю правду… я сам поддержу обвинение. До свидания, мадам, и хорошенько все обдумайте.

Гарри Фэрфилд вышел из комнаты и еще был полон мрачных эмоций, ожививших конец беседы, когда пришел на постоялый двор, где всего несколько недель назад его брат Чарльз оставил свою лошадь во время последнего визита в Хатертон.