Посреди ночи Элис стало плохо, и Питера отправили за доктором в Уайкфорд. Бедняжке становилось все хуже. Ее охватили адские боли, а без любви, поддержки и утешения супруга — страх смерти. В полном одиночестве, она была рада услышать приглушенный голос доктора Уиллетта, когда тот тяжелым шагом поднялся по лестнице и быстро переговорил с Дуль-чибеллой Крейн.

Войдя в комнату, он стал опрашивать пациентку. Его действия были точными и быстрыми, и было очевидно, что он сильно встревожен.

Элис Фэрфилд была в опасности — настолько серьезной, что доктор Уиллетт позвал бы доктора из Хатертона или любого другого, чтобы разделить ответственность, но лошадь, на которой он приехал, устала от рыси вперемешку с галопом по пути в Уайкфорд и обратно в усадьбу.

Опасность усиливалась, состояние Элис тревожило все больше, и доктор настолько боялся оставить свою пациентку, что остался на ночь в усадьбе.

Утром он послал Питера в Хатертон за доктором и попросил привезти того как можно скорее, но и он ничем не мог помочь. Элис не могла говорить, не могла думать и лежала, словно мраморная статуя, в постели. К счастью, Дульчибелла заведовала деньгами — небольшим количеством, — которые были у них на всякие нужды, поэтому доктора получили свою плату и в полдень откланялись. Доктор Уиллетт обещал приехать вечером, оставляя пациентку, как он сказал, в стабильном, но все же очень тяжелом состоянии.

Вернувшись, он снова нашел все ее слишком серьезным, чтобы оставить юную леди без присмотра. В полночь Питер был вынужден скакать в Хатертон за другим врачом.

Однако прежде чем доктор из Хатертона успел приехать, в комнате закричал тоненький голосок — появился маленький ангел, потомок клана Фэрфилдов.

Миссис Таили написала Гарри Фэрфилду в Уиверн, объявляя о событии следующим образом:

«Сэр!

Мастер Гарри, случилось неожиданное событие. Сегодня утром миссис произвела на свет мальчика, ребенок здоров, но миссис Фэрфилд в опасности.

Ваша служанка Милдред Таили».

Дульчибелла, не советуясь с Милдред — с какой стати, ведь Милдред никогда не советовалась с ней! — тоже написала письмо, более нежное и изящное, но определенно не лучше составленное. Когда письма прибыли в Уиверн, Гарри там не было.

Прошло целых четыре дня, прежде чем Гарри приехал в Карвелл. Он бросил поводья Питеру и предстал перед глазами миссис Таили.

— Ну как роженица? — спросил Гарри неловко, но широко улыбаясь. — Как мисс Элис?

— Миссис Фэрфилд очень плоха, и у доктора почти нет надежд на то, что с ней все будет хорошо. Она в руках Божьих, сэр.

— Ей станет лучше, вот увидишь. Скоро она поправится. И когда же это случилось, ты не записала дату?

— В пятницу, кажется. Мы все так встревожены, что я едва отличаю один день от другого.

— С ней кто-то есть?

— Сиделка из Хатертона.

— И больше никого? Я думал, леди Уиндейл могла бы приехать.

— Я хотела послать за ней, но доктор Уиллетт не разрешил.

— Да? И почему же?

— Не время… говорит, она будет мешать и не принесет пользы.

— Вполне возможно, — сказал Гарри. — А как мальчик, это же мальчик?

— Мальчик, да, сэр. Хороший крепкий малыш… Скорее всего, проявит себя настоящим Фэрфилдом, храбрым сквайром Уиверна.

— Ну, как бы то ни было, я не буду мешать ему. У меня, по счастью, нет детей, на мою долю и так выпало более чем достаточно… Иногда бывает лучше никогда, чем поздно, и я умру холостяком. Несмотря на прекрасные зубы, я совсем не молод, Милдред. — Гарри улыбнулся, показывая крепкие ровные зубы.

— Некоторые Фэрфилды женились и будучи старше вас, — глядя на него, мрачно произнесла Милдред.

— Ну уж нет, старушка. Я не такой. Жены, как фландрские кобылы, прекрасны лишь издалека.

— Да? — прищурилась Милдред.

— Нет, нет и нет, я не хочу быть сквайром Уиверна — это тот случай, когда саночки возишь, но не катаешься. Всегда что-то не так: один милостыню просит, второй грабит… и десять проклятий на одно благословение. Не хочу, чтобы про меня говорили, как про некоторых, что, мол, Гарри свинья и добра от него не дождешься, пока не помрет.

— Но многим нравится такая жизнь, — сказала Милдред, проницательно глядя на него.

— Когда все ясно и понятно, почему нет. Но я не люблю долги и хлопоты, я видел, как старик волновался: готов был утопиться в пруду по какому-то пустяку. По мне что-то делать — покупать или продавать, и, сама знаешь, по капельке — море, по былинке — стог.

Милдред молчала.

— Говорят — что я могу поделать? — та, кого вы называете Голландкой, может доказать свой брак с бедным Чарли. Но ты не болтай, и я тоже не буду. В браке не было детей — ни цыпленка, ни ребенка, — так что тут она бессильна. Было бы жаль, если б сын моего брата потерял то, что его по праву, и ты можешь сказать Элис, что я рад, что это мальчик. Я не причиню ей проблем, но, напротив, помогу чем смогу, истинная правда.

— Ну-ну, это странно! Никогда не слышала от вас подобных речей.

В тоне Милдред сквозило циничное недоверие.

— Послушай… мы же здесь одни? — спросил Гарри, оглядываясь.

— Можно и так сказать, — недовольно ответила служанка.

— Я кое-что скажу тебе, старая Таили, только вот говорят, что старость не в радость. Ты еще крепка? Не разболтаешь, если я расскажу тебе это?

— Нет, сэр.

— Ведь обычно как бывает, одна собака гавкнет — вся стая залает, — добавил он.

— Вы хорошо меня знаете, мастер Гарри. Я всегда держала язык за зубами, когда требовалось.

— Вот почему я хочу поговорить с тобой, — кивнул Гарри. — И никто не должен этого узнать, помни. А если об этом станет известно, я буду знать, кого винить.

— Я ничего никому не скажу, — заверила Милдред.

— Говорят, один бес другого колотит, и если юный сквайр, кому пока несколько дней от роду, наступит в грязь, я тоже туда попаду, — продолжил Гарри. — Если у него в шляпе будет дыра, то у меня она будет в ботинке. Сделка невыгодна, если оба проигрывают.

— Я ничего не понимаю, сэр. Не знаю, к чему вы ведете, но думаю, что вы не дурак и никогда им не были. И я слышала, дураком притворяться — много хитрости надо, — подпустила шпильку миссис Таили.

Гарри, казалось, немного обиделся. Но он быстро взял себя в руки и, сурово посмотрев ей в лицо, сказал:

— Да, я хитрый — надеюсь на это. Ты и сама такая, старая Милдред. Тебя дурой не назовешь, насколько я знаю.

— Ну, может, хваткая, а не хитрая. Я долго жила и многое видала, но мое сердце никогда не стремилось к нечистым деньгам. Тысяча фунтов или трухлявый пень — все одно в Судный день, как у нас говорят.

— Да, — засмеялся он. — Но до Судного дня еще далеко, а деньги значат намного больше, чем письмо лорда по какому-то поводу. Не буду отрицать, я был бы не прочь получить Уиверн, если б мне дали свободу действий. Но я хорошо все обдумал, и поместье мне не нужно, нет.

— Вы первый Фэрфилд, от которого я слышу, что Уиверн ему не подходит, — сказала Милдред.

— В кувшине пиво? — спросил Гарри, кивая на коричневый кувшин на столе.

— Да, сэр. Хотите выпить?

— Да, если не выдохлось.

— Только принесла, когда вы вошли, сэр. Сейчас дам стакан.

— Не нужно, такой брехучий пес, как я, может пить хоть из колодезного ковша.

Он схватил кувшин и осушил в несколько глотков, как делал его предок и тезка после изнурительной езды на лошади из Вустера двести лет назад.

— Ты озадачена, старушка, и не знаешь, шучу я или говорю серьезно. Так вот, хорошие или плохие, но жены должны быть у всех — ты это знаешь, и ты еще никогда не слышала о Фэрфилде, которому бы повезло с женой. Я с детства знаю тебя, Милдред, ты хоть немного сварливая, но верная, и я могу рассказать тебе то, что не рассказал бы никому — ни папаше, ни ветру в поле, — я бы сжег на себе рубаху, если б кто-то узнал это. Ты никому не расскажешь? Поклянись, если надеешься спастись в Судный день.

— Я умею держать язык за зубами, в этом я хороша, — повторила Милдред.

— Ну, скажу одно: некоторые успокоились бы, зная, что я стану сквайром Уиверна. Но я лучше буду Гарри Фэрфилдом на ярмарке, чем архиепископом в аду. Лучше идти своей дорогой и есть то, что найдешь, чем оказаться в куче золота со сломанной спиной. При ином раскладе я бы не обрадовался юному джентльмену наверху, как пастырь не рад яркому Сретению. Но он для меня лучше горшочка с золотом, и я пью за здоровье маленького мужчины и желаю, чтобы у Элис было детишек как можно больше, это истинная правда.

— Ну я верю вам, мастер Гарри, — сказала Милдред. — И я рада этому, — добавила она после паузы. — Очень рада. В семье было слишком много вражды, пора установиться миру и братству, Бог свидетель, и… я рада, что вы так говорите, сэр. — Она протянула ему темную мозолистую ладонь, Гарри взял ее и рассмеялся.

— Каждый человек знает, в чем его проблема, — сказал он. — А проблема у всех одна — злобный мир, старушка, со всеми его недостатками, с опасностями там, где не ожидаешь. Но ничто не длится вечно. Перед нами длинная дорога без возврата, но репей будет цепляться за тебя не всегда.

— Да-да, мастер Гарри, как говорят старики: «Каким бы длинным ни был день, вечерня все равно наступит».

— Но как она? — снова спросил Гарри.

— Очень плохо, — ответила Милдред.

— Кто так сказал?

— Доктор. Боюсь, он не дает шансов бедняжке.

— А это хороший доктор?

— Доктор Уиллетт из Уайкфорда. Люди здесь прекрасного мнения о нем. Не знаю, но, кажется, он очень хорошо к ней относится, по-доброму, и за ребеночком присматривает.

— Что же, я рад. Я бы сам заплатил, чтобы о них позаботились. А что он говорит о мальчике?

— Все хорошо, но вы же знаете: прошло всего несколько дней и еще рано судить.

— Элис может принять меня на несколько минут?

— Ха! Как это пришло вам в голову? В комнате темно, она не говорит громче шепота и не больше пяти слов за раз, Может, трижды в день рот открывает. Вы не знаете, в каком она состоянии, — возможно, не доживет до утра.

— Я не думал, что она настолько больна, — сказал Гарри.

— Да, так и есть.

— Ей не повредит узнать, что она может получать кое-какую ренту, фунтов тридцать, из Риддлсуэйка. Я дам Питеру записку к фермеру Уайкрафту, он заплатит. Ей будут нужны деньги. Проследи, чтобы ребенок ни в чем не нуждался. В моих интересах, чтобы у этого ребенка все было хорошо. А неплохое пиво, скажу тебе. Еще немного мне не повредит. Ты можешь дать мне что-нибудь пожевать? Я страшно голоден.

Милдред принесла кусочек солонины, сыр и хлеб, и Гарри сытно поел на кухне, не отвлекаясь на разговор. Милдред, пока он ел, ходила туда-сюда, занималась соусниками и тарелками.

— А теперь дай мне перо, чернила и бумагу. Никому в этом доме не лишним будет получить немного денег… Я напишу записку.

Он так и сделал и вскоре протянул записку Милдред с видом принца, который одаривает подарком.

— Ну вот, с этими деньгами вы еще немного протянете. Кстати, а где Дульчибелла Крейн? Я бы хотел поздороваться с ней перед отъездом.

— Наверху, с хозяйкой.

— Скажи ей спуститься в кухню. И помни, Таили, ты должна часто мне писать: завтра, послезавтра — где моя шляпа? у меня на голове, ах, Господи Боже мой! — каждый день пиши, потому что, если что-то случится, если маленькая Элис сдастся, то тут должен быть кто-то, кто займется делами. Папаша мой палец о палец не ударит — выброси это из головы, — и все падет на наши с тобой плечи. Пришли ее ко мне, толстуху Дульчибеллу Крейн, потому что я ухожу, и если я не понадоблюсь, то меня долго здесь не будет.

Милдред Таили ушла наверх, и через несколько минут появилась старая Дульчибелла.

Расспросив ее о состоянии матери и ребенка, он добился обещания такого же, как от Милдред, — писать ему в Уиверн как можно чаще.

Он не стал делать ей то же странное и не совсем понятное признание, которое сделал Милдред. Не стоит, подумал он, потому что Дульчибелла пусть мягкосердечная, но недалекая, и она совершенно не подвержена суевериям. И так как в ней нет зла, сопутствующего проницательности, в ней нет также и надежности, к тому же она слишком любит болтать, поэтому его секрет может стать достоянием общественности.

— Скажи хозяйке, что я желаю ей счастья и что я хотел бы стать крестным отцом мальчику, когда бы ни были крестины. Скажи, что я готов к любой работе, для которой, по ее мнению, я подхожу. Также я написал по поводу ренты, которая причитается ей, в несколько мест. Ну, прощай и позаботься о себе. А кто кормит ребенка?

— Мы кормим его козьим молоком по указанию доктора. Хотите взглянуть на мальчика?

— Не сегодня, я уже ухожу. Кто о нем заботится?

— Все мы, но в основном я.

— Ну, это правильно, присматривай за ним хорошо, и я дам тебе немного денег, когда… ну, чугь позже… Не забывай писать. И не говори ничего Милдред, потому что она тоже должна писать и может обидеться, если узнает, что и ты пишешь, понимаешь?

— Да, мастер Гарри, конечно, никто не узнает… Думаю, он бы вам понравился, такая милая крошка…

— И, наверное, так похож на бедного покойного папочку? Но сейчас у меня нет времени, дорогая. Можешь передать ему мои наилучшие пожелания и сказать, что чем лучше он будет расти, тем сильнее я буду рад, и что ничто не вечно под луной и мальцу недолго ждать того, что по праву должно ему достаться, и что я огражу их от всех проблем. Ну, прощай, Дульчибелла Крейн, и помни, что я сказал.

Хлопнув ее по плечу сильной рукой, Гарри Фэрфилд улыбнулся в своей манере, кивнул, вышел во двор, сел на лошадь и вскоре был далеко от усадьбы Карвелл.