Назначенный день пришел и прошел, и Чарльз Фэрфилд не умер. Лихорадка ослабла, но никогда еще искра жизни не горела слабее в теле больного. Видя, что жизнь еле теплится, что полшага отделяет его пациента от смерти, доктор предпринял некоторые меры.

— Лихорадка ослабевает, как вы видите, но силы не прибывают, — печально произнес он. — Было бы очень приятно, признаться, вытащить его такими снастями. Знаете, я как-то поймал лосося весом в десять фунтов с помощью удочки, легкой, как камыш. Но я отвлекся, однако… Не думайте, что я хочу расстроить вас, дорогая, но за ним необходимо следить, как кошка следит за мышкой. Итак, на столике у его кровати будут стоять три бутылочки, все отфильтрованные и готовые к немедленному использованию. Кроме кларета там будет по бутылочке портвейна и бренди. Он снова примется за свое — будет терять сознание, но вы не должны позволить ему этого. Потому что, миссис Фэрфилд, хоть его и нелегко вывести из обморока, но обморок — это смерть, если он продлится долго. Только не надо пугаться!

— Ох нет, доктор Уиллетт…

— Ну-ну, не бледнейте, так тоже не пойдет: я хочу, чтобы вы четко понимали важность ваших действий. Постоянно подносите к его губам кларет, и, как только вы увидите, что ваш муж слабеет, укрепите его портвейном, и никаких полумер. Лучше заставить его выпить три раза в день, чем рискнуть и пропустить хоть один раз. Если же портвейн не поможет, давайте ему бренди, и не жалейте, не бойтесь. Нужно поддерживать его жизнь любым способом, любым. Итак, помните: кларет, портвейн, бренди. — Он выставил три пальца, называя напитки. — Лучше пусть огонь бушует час, чем потухнет на секунду. Потухнет на секунду — потухнет навсегда.

— Спасибо, доктор Уиллетт, я все поняла. Вы же будете у нас завтра в обычное время?

— Конечно, миссис Фэрфилд. Но вам пора немного позаботиться о себе: вы должны… или потом пожалеете. Вы слишком долго находитесь на ногах, ни днем ни ночью не знаете покоя, вам необходимо отдохнуть, если вы не хотите уйти из этого мира, что будет совсем нехорошо. Мы не сможем без вас, дорогая, просто не сможем.

Некоторое время состояние Чарльза Фэрфилда оставалось неизменным. В конце десятого или одиннадцатого дня он подал знак Элис, которая была в комнате и смотрела на больного нежными глазами. Она встала и подошла ближе.

— Да, дорогой. — Элис наклонила голову, чтобы ему было легче говорить.

Чарльз прошептал:

— Хорошо?

— Ты чувствуешь себя хорошо? Слава богу, — ответила она, и ее большие глаза наполнились слезами.

— Не я… ты, — прошептал он с раздражительным нетерпением. — Хорошо?

— Вполне, дорогой.

Запавшие глаза обратились к ее лицу. Вздохнув, он прошептал:

— Я рад.

Элис наклонилась и поцеловала его в щетинистую щеку.

— Я так долго спал, — прошептал он. — Ты расскажешь мне, что случилось перед моей болезнью… Здесь что-то случилось?

Тихим голосом Элис рассказала ему все.

Когда она замолчала, он подождал, будто ожидая большего, а потом прошептал:

— Я так и думал… да. — И тяжело вздохнул.

— Ты устал, дорогой, — сказала Элис. — Ты должен выпить немного вина.

— Я его ненавижу, — прошептал он, — если я и устал, то от него.

— Но, дорогой, доктор говорит, ты должен… и… Ты не выпьешь ради меня?

Легчайшая из улыбок осветила бледное лицо больного.

— Конечно, — прошептал он.

Когда Элис поднесла стакан с кларетом к губам Чарльза, он немного отпил и апатично отвернулся.

— Достаточно. Принеси мой сундучок, — попросил он.

Элис принесла.

— Ключ, кажется, в моем портмоне. Открой его, дорогая.

Она нашла ключ и открыла инкрустированный ящик.

— Внизу два или три письма в большом конверте.

Сохрани их, не расставайся с ними, — прошептал он. Элис взяла длинный конверт с несколькими вложенными бумагами, и легкий кивок Чарльза обозначил, что это то, что нужно.

— Сохрани эти письма. Можешь унести.

Когда она вернулась, Чарльз, глядя на нее, немного приподнял брови и шевельнул головой. Она поняла его знак и снова наклонилась над ним.

— Ее не должны судить, она безумна… Элли, запомни.

— Дорогой, все, что пожелаешь.

— Хорошо, Элли, это все.

Они помолчали.

— Ты выпил мало кларета, дорогой Ри. Выпьешь еще ради своей бедной маленькой Элли? — прошептала она тревожно.

— Я хорошо себя чувствую, дорогая, и лучше я посплю.

Он положил щеку на подушку и закрыл глаза. Элис взглянула на него еще раз, на цыпочках подошла к стулу, глубоко вздохнула, села и принялась за работу.

В комнате было тихо, за исключением едва слышного дыхания больного. Прошло полчаса, и Элис на цыпочках подошла к кровати. Чарльз не спал и тихо спросил:

— Это твоя мать?

— Кто, дорогой?

— Говорила только что…

— Никто не говорил, дорогой.

— Я ее видел, но мне показалось, что я слышу, как кто-то — может, и не она — говорит.

— Нет, дорогой Ри, никто не говорил, — испугалась Элис.

— Сны, да, — пробормотал он и снова затих.

Печальными и зловещими казались его речи. Но такие вещи обычны для болезни, ничего удивительного.

Вскоре Элис снова подошла к нему и села рядом.

— Я смотрел вниз, Элли, — прошептал Чарльз.

— Да, дорогой. Что-то на полу? — спросила она.

— Нет, на ноги посмотрел: они очень длинные, вытянутые.

— Ногам тепло, дорогой?

— Да, — он вздохнул и закрыл глаза.

Элис продолжала сидеть рядом с ним.

— Когда Уилли, мой брат, умер, мне было всего пятнадцать.

Пауза.

— Уилли был самым красивым, — пробормотал он. — Уилли был старше — девятнадцать, очень высокий. Красавчик Уилли, он любил меня. В тот день я много плакал. Каждый день я плакал один в саду или у реки. Теперь он на кладбище Уиверна. Интересно, увижу ли я его еще раз? Во время похорон шел дождь… Говорят, это хорошо. Гроб был длинным, Фэрфилды, ты знаешь…

— Дорогой Ри, ты слишком много говоришь, ты устанешь. Выпей еще немного кларета, чтобы порадовать бедную маленькую Элли.

На этот раз он выпил больше, закрыл глаза и задремал.