Прошло еще несколько дней. Чарльз Фэрфилд, хозяин усадьбы, лежал в кровати, и ежедневно его навещал доктор Уиллетт из Уайкфорда. Случай был очень серьезным — лихорадка не спадала, — а ведь в первые дни болезни, от которых иногда многое зависит, Чарльз пережил сильнейший стресс.

Люди ходили на цыпочках и говорили шепотом, а больной стонал и бормотал, не осознавая, что происходит. Ужасные часы и дни! Возможно, прав был доктор, который сказал леди Уиндейл, приехавшей повидать Элис и с изумлением узнавшей о положении вещей, что силы его пациента были исчерпаны душевными потрясениями, и никаких прогнозов он не давал.

Сегодня был шестой день испытания.

Элис смотрела на доктора — в ее глазах можно было различить страх, — когда он проводил осмотр, стоя у кровати и время от времени задавая вопросы Дульчибелле, Элис или сестре-сиделке, приехавшей к больному из Уайкфорда.

— И? — прошептала юная леди, когда, бледная как смерть, осталась с доктором в гостиной. — Что вы скажете, доктор?

— Доложить почти нечего, изменений очень мало. Мы должны набраться терпения на день или два, и вам не нужно объяснять, дорогая моя, что хороший уход — половина дела, а в лучших руках он не мог оказаться. Я только боюсь, что вы слишком много берете на себя. На миссис Маркс, сиделку, вы можете полностью положиться: она очень опытная, я еще ни разу не видел, чтобы она совершила ошибку, а на этой работе она уже более десяти лет.

— Да-да, я уверена, что все именно так. Миссис Маркс мне очень нравится. Вы не думаете, доктор, что ему стало чуточку лучше? — не сдавалась Элис.

— Ну, знаете, пока он не сдает позиций — это все, что мы можем сказать. Мистеру Фэрфилду не стало хуже по прошествии времени, значит, ему лучше, я так полагаю.

Элис смотрела в ясные голубые глаза старика, доброжелательно смотревшие на нее из-под кустистых седых бровей.

— Ох, слава богу… Так вы думаете, что ему лучше?

— В каком-то смысле да, — ответил доктор осторожно. — Но, конечно, мы должны иметь терпение, и скоро мы узнаем больше, намного больше… Я искренне надеюсь, что все будет хорошо, но мозг мистера Фэрфилда был сильно перегружен, и имеется тенденция к тому, что мы, врачи, называем комой, — у него слишком высокое давление. Я бы предпочел, чтобы он говорил больше всякой чепухи и меньше спал, как вы это называете, но это не сон — это нечто совершенно другое. Я пытался вызвать у него слюноотделение, но он совершенно неподатлив. Сегодня мы попробуем делить таблетки на четыре части и немного сократим интервалы между приемами, иногда это творит чудеса, посмотрим, но многое все-таки зависит от того, получится ли у нас вызвать у него слюноотделение. Если мы преуспеем в этом, думаю, все остальное пройдет удовлетворительно, — в данный момент это одна из главных трудностей. Если вы пошлете вашу маленькую посыльную — чем скорее, тем лучше, — она принесет таблетки, и сразу дайте ему одну… Какой красивый цветок, — заметил доктор, коснувшись лепестка одинокого цветка в горшке на маленьком столике у окна. — Это не герань, а пеларгония, да? Я не знал, что она тут есть… А вы продолжайте в том же духе.

— Так вы думаете, что ему лучше… немного? — настаивала Элис.

— Ну, я рассказал все, что думаю, и мы должны надеяться… надеяться, что все пройдет удовлетворительно… и я продолжу. Я вообще не понимаю, почему такой результат должен нас разочаровывать. Не унывайте, моя дорогая, взбодритесь. Мы исполним наши обязанности, а все остальное — в руках Господа.

— Я полагаю, доктор Уиллетт, мы увидим вас завтра в обычный час?

— Конечно, конечно. Но я не думаю, что до четверга предвидятся какие-либо изменения.

У Элис оборвалось сердце от упоминания дня, который вполне мог стать Судным днем.

Она слабо улыбнулась и последовала за доктором по коридору, замирая от страха, — казалось, она не дышит, сердце ее не бьется, и она не идет, а плывет, словно привидение.

Доктор вышел во двор к лошади, повернул к Элис умное лицо, кивнул и сказал:

— До свидания, миссис Фэрфилд, ждите меня завтра, как обычно, и помните — не грустите. Смотрите на вещи с оптимизмом — другое бессмысленно.

Элис постаралась ответить на его улыбку, но ее сердце переполняла печаль. Она была испугана. Проводив доктора, юная леди поспешила в гостиную и заплакала от невыразимой боли.

Мистер Уиллетт, она видела, жалел ее и хотел подбодрить, но как страшен был его сдержанный язык. Она думала, что с другими в доме он говорит по-другому, и так оно и было. Его мнение противилось шансам Чарльза Фэрфилда встать на ноги. «Какая жалость, он так молод, — думал доктор о каждом молодом человеке, который был младше его на десять лет и которому суждено было умереть. — Высокий, красивый молодой человек, мог бы стать сквайром Уиверна через несколько лет, и к тому же добродушный. Какая жалость, и бедная женушка, которая, скорее всего, в скором времени станет матерью… Да поможет ей Бог».