Уже вторые сутки шел этот бой. Но определить, кто же выйдет из него победителем, все еще было трудно. Хотя и наметилось превосходство «восточных», «западные» вовсе не собирались отступать. Больше того, был момент, когда они, выдержав оборону, сами перешли в решительное наступление, едва не вышибли своего «противника» с занятых позиций.

— Ну и ну, — в минуту короткой передышки покачал головой Бурмистров, обращаясь к командиру роты. — Можно подумать, товарищ старший лейтенант, что бой «западные» принимают за всамделишный.

— Так оно и есть, старший сержант. Так и есть, — озабоченно ответил Воронин. Устало улыбнулся, приподняв шлемофон, вытер слипшиеся на лбу колечки светлых волос. — А иначе и быть не может. Нет! Учимся не ради забавы…

И вот лишь с полчаса назад, после того как «восточные» обрушили всю мощь артиллерийского огня — земля содрогалась, и небо, чудилось, готово расколоться пополам, — «западные» вынуждены были отступить.

— Теперь, старший сержант, — передал по переговорному устройству повеселевший Воронин, — теперь выжимай из своего коня все сотни лошадиных сил.

— Есть! — незамедлительно ответил Бурмистров.

По танку прошла нервная дрожь. Затем он легко и плавно, будто и не весил тонны, тронулся с места. На отполированных до зеркального блеска траках гусениц замельтешили солнечные зайчики…

Что делается там, снаружи, Бурмистров слышал плохо. Могучий рокот двигателя заглушал внешние звуки. И видеть многое не мог — внимание его целиком было поглощено дорогой. Но он отлично знал: не одна их машина — весь полк рванулся вперед, наседая на плечи «противника».

«А первые все-таки мы. Как и хотелось старшему лейтенанту. Теперь, поди, доволен», — подумал Бурмистров о Воронине. Тот занимал сейчас место командира экипажа. Где-то здесь, на подступах к Варте, водил в бой свою тридцатьчетверку и его, Бурмистрова, отец.

Мать рассказывала: последнюю весточку от отца она получила весной сорок пятого, из-под Познани. Значит, говорила со скорбной убежденностью, и погиб он там. Егор не спорил, хотя слова извещения «пропал без вести» тревожили, мучили, не давали покоя своей неопределенностью, рождали всевозможные предположения. Поэтому, когда минувшей осенью уже отсюда, из Польши, ездил в отпуск в свою родную Козловку, еще раз перечитал фронтовые письма отца, что не так-то легко и просто. Ведь с тех пор минуло около трех десятилетий, и в некоторых треугольниках, кроме печати с номером полевой почты да пометки «проверено военной цензурой», время стерло половину строк. И все же Егору повезло: сумел разобрать фразу, которая раньше никак не давалась.

«Моя родная, единственная! Пишешь, страшно скучаешь. А я, я? Но скоро, родная, скоро. Уже подходим к слиянию самого большого притока с последней перед Берлином самой большой рекой…»

Егор улыбнулся. Отцу удалось убить сразу двух зайцев: и бдительность цензуры усыпить (впрочем, в конце войны она была не столь уж строгой), и свое местонахождение указать довольно точно. Разве трудно догадаться, что «самый большой приток» — Варта, «самая большая река перед Берлином» — Одер. А слияние их происходит в Кюстрине — городе, до которого отсюда, от района теперешних тактических учений, рукой подать.

Мысли об отце не мешали, не отвлекали Егора от стремительно развивающейся атаки. Наоборот, был он предельно сосредоточен, внимателен, подтянут. Даже моргнуть лишний раз боялся — вдруг на дороге появится что-нибудь такое, хоть отдаленно касающееся отца, а он не увидит, просмотрит. И, подгоняемый этим страстным желанием увидеть, не просмотреть, Егор, не замечая того сам, все наращивал скорость. День выдался тихий, спокойный, а вокруг танка бушевал ураган. Взвивающаяся густыми клубами пыль, словно бы опомнившись, поднималась над свежей колеей уже после того, как лязганье гусениц раздавалось далеко впереди.

Внезапно, будто вынырнув из-за горизонта, над полем поднялась зубчатая и потому, быть может, казавшаяся неприступной стена леса. Но танк, не сбавляя скорости, беспрепятственно нырнул в зеленую мглу.

Лесная дорога была извилистой и узкой. Выстроившиеся по ее сторонам деревья переплелись пышными, щедро одетыми молодой листвой кронами, образовав темный коридор, где малейшее неосторожное движение механика-водителя могло обернуться неприятностью. На крутом повороте легко было врезаться в дуб, защищенный ребристой корой, как броней. А в одном месте дорогу прорезала такая глубокая колея, что из нее выглядывала лишь башня танка. Но и дуб-великан, и зловещая колея остались позади.

Вырвался танк из леса так же внезапно, как и нырнул в него. Сразу за опушкой протянулась широкая лента реки. Бурмистров на мгновение даже зажмурился. Здесь, на просторе, было столько света! Казалось, нет вокруг ни одной песчинки, ни одной былинки, чтобы веселые лучи солнца не высекали из них золотые искорки. Затопили, в расплавленное серебро превратили они и вспененные воды Варты.

— Стой! — раздался в наушниках хрипловатый голос Воронина.

— Есть! — ответил Егор в ларингофон.

Танк послушно застыл на месте. Откинув тяжелую крышку люка, Егор спрыгнул на землю, увидел разминающегося, словно всадника после долгой езды, командира роты.

— А вы, товарищ старший лейтенант, присядьте. Скорей отойдут ноги-то!..

Егор прокричал это изо всей силы, однако Воронин его еле расслышал. Слова тонули в грохоте боя. Над головой, разрезав небо металлическим звоном, промелькнула пара истребителей-бомбардировщиков. Из-за холма, верблюжьим горбом вздыбленного за поворотом реки, наплывали залпы орудий. Кромку отлогого песчаного берега одновременно вспороли три мощных взрыва, и в сгустках дыма в воздух взметнулись огненные шары. Точки и тире выбивали автоматы, захлебывались в скороговорке пулеметы, ахали хлесткие удары гранат.

Наслаждаясь каждым глотком, Егор несколько раз втянул в себя воздух, напоенный ароматом лесной сырости, речной свежести, и присоединился к Воронину и остальным членам экипажа, уже приступившим к подготовке танка для преодоления Варты под водой. Работали быстро и молча. Лишь прибежавший сюда заместитель командира роты по технической части иногда весело бросал:

— Поднажмем, орлы! Поднажмем!

И «орлы» нажимали. Знали: каждая секунда на счету. Чем стремительнее они форсируют водную преграду, тем успешнее пойдет общее наступление «восточных» и тем больший урон понесут «западные».

Перед тем как снова забраться в машину, Егор в каких-нибудь десяти-двенадцати метрах от себя вдруг увидел фиалки. «Вот чудо-то! Уж не мерещится ли?» Тряхнул головой. Нет, не мерещится. От реки до леса распластался промытый вешними водами, прогретый раскаленным солнцем песок, и на этой безжизненной, как Сахара, полосе — ярко-фиолетовый островок. Бросив отчаянный взгляд на Воронина, который уже наполовину скрылся в башне, Егор метнулся к цветам, не выбирая, вместе с травой захватил одну горсть, другую… Едва занял свое место в отделении управления и перевязал фиалки скрученным в жгутик носовым платком, чтобы не рассыпались, последовала команда Воронина:

— Вперед!

Приблизившись к самой кромке берега, Егор включил первую передачу, и танк, взметнув изумрудные брызги, врезался в Варту. Вода кипит, бурлит, все выше и выше поднимается по броне. Вот уже в ней скрылись гусеницы, вот она подобралась к самым триплексам — этим крошечным оконцам-щелкам, закрыла их. В машине как-то сразу стало прохладнее, воцарился полумрак, горели лишь плафоны да перемигивались зеленые огоньки приборов. Вместе с дневным светом растаял и грохот боя. Танк шел под водой.

«Как-то там Котрикадзе? — подумал Егор о заряжающем, пришедшем в экипаж совсем недавно. — Первый раз ведь… Да и Сосновский… Наводчик — что надо, а в таком деле тоже новичок. Впрочем, о нем можно не беспокоиться. Если и бегут мурашки по телу, вида не покажет. У него всегда шуточки-прибауточки, как бы трудно ни было. Недаром комроты говорит…»

Что именно говорит Воронин о ефрейторе Сосновском, Егор не досказал себе, потому что стал размышлять о самом командире роты, вернее, вспомнил вчерашний разговор с ним.

— Так как, старший сержант, решил? — спросил Воронин. — Через полмесяца кончается срок твоей сверхсрочной службы. Послушайся же меня, оставайся еще.

— Посмотрим, товарищ старший лейтенант, как пройдут учения, — уклончиво ответил Егор. — Да и хорошенько пораскинуть умом нелишне…

С тех пор как танк погрузился в воду, прошли, наверное, считанные минуты. Но как много каждая из них значит для Егора! Здесь, в глухом и слепом подводном царстве, время имеет иное измерение. Тут, пока гусеницы легонько прощупывают дно реки, успеешь перебрать в памяти всю свою жизнь, окинешь мысленным взором то, на что там, наверху, потребовались бы, возможно, долгие часы…

Торопит, подгоняет белопенные волны Варта, не зная передышки, катит их над головой Егора. Он же видит свою до боли сердечной дорогую Волгу. Раньше, когда ее еще не прорезала плотина Куйбышевского гидроузла, распугивая барахтающихся в пыли кур, ездил купаться на стареньком велосипеде. А ныне Волга вплотную подступила к родной улице, плещется у калитки пятистенника с резными наличниками, где прошло не столь далекое его детство. Хоть ныряй прямо с крыльца.

«А дом-то уже покосился — срубил его отец еще перед войной, — думает Егор. — Но мама все боится: снесут. Успокаивал: дадут, мол, взамен квартиру со всеми удобствами. Говорит: ничего мне не надо — ни газа, ни ванны. Хочу умереть в своей избе. А может, еще и Антон вернется. Мало ли чего на белом свете не бывает. До сих пор возвращаются без вести пропавшие. Может…»

Глухой толчок машины — и мысли Егора оборвались. Видимо, гусеница прошлась по камню, а возможно, и по чему-то другому, но такому же твердому. Особой тревоги Егор от этого не испытал, однако стал еще собраннее. Прикинул время, проведенное на дне реки, выходило: вот-вот должен быть противоположный берег. И верно, вскоре с триплексов сошла вода, полумрак в танке сменился теплым светом ласкового дня. Снова в машину проник приглушенный грохот боя. Егор тотчас отозвался на его призывный клич. С брони еще стекали хрустальные струйки, а он уже перешел на повышенную передачу.

Брызнули искры из присыпанного песком валуна, по которому прошлась гусеница, хряснуло переломленное пополам бревно, и танк, нетерпеливо урча, взлетел на высокий, поросший красноталом берег. Здесь сразу же начинался сосновый бор. Постепенно сужаясь вдали, тянулась широкая, будто выверенная по линейке, просека. На ней ни бугра, ни ямы — словно выутюженное полотно. Мчись, пока не настигнешь отступающего «противника», пока хватит горючего. Но, вычерчивая над бором крутую дугу, в бледно-голубое небо взвилась красная ракета. За ней желтая, а затем снова красная.

Отбой!

Егор остановил свой танк у старой сосны с отсеченной верхушкой. То ли ветер-озорник набедокурил, то ли молния полоснула огненным жалом. Провел ладонью по шершавой коре:

— Ничего, подружка, ничего. Ты еще поживешь.

Потом вышел на середину просеки, стал наблюдать, как подтягиваются остальные машины. Через несколько минут все были в сборе. И тут же приказ: «Командирам батальонов и рот к командиру полка». Проводив долгим взглядом слегка прихрамывающего Воронина (после продолжительного нахождения в танке у него почему-то всегда побаливали ноги), Егор подозвал заряжающего:

— Рядовой Котрикадзе, узнайте насчет обеда.

— И растолкуй там повару, Шота, — добавил Сосновский, — что воевали мы по-гвардейски. Соображаешь?

— Саабразым! — пообещал Котрикадзе.

Егор хотел что-то сказать, но, усмехнувшись, махнул лишь рукой и отошел к сосне с поломанной верхушкой. Сел, прижался к ней спиной. Отдыхал. Ведь никто никогда не узнает, чего ему стоил рывок через Варту под водой. Если не месяцев и недель, то уж нескольких дней-то те минуты стоят…

Неподалеку треснула сухая ветка, зашуршала прошлогодняя хвоя. Егор открыл глаза. Шагах в пяти, обхватив ручонками молодую березу, на него в упор, не мигая, смотрел белокурый мальчуган.

— Фю-тью, — удивленно присвистнул Егор, — и откуда ты, братец, взялся?

Малыш не ответил. Потому ли, что не понял вопроса, или его отвлек обеспокоенный женский голос: «Яцек, Яцек, где ты?» Нерешительно переступил с ноги на ногу, словно бы раздумывая: отозваться или не надо? Решил промолчать. Егор, заинтересованно следивший за ним, засмеялся:

— Ну, брат, вижу, настоящий мужчина. А все-таки идти надо. Ведь тебя зовут, правда?

Мальчик опять не ответил. Зато на пухлых румяных щеках образовались ямочки. Его улыбка была такой чистой, светлой, неудержимой, что Егор весело воскликнул:

— Ага, все-таки, значит, понимаем друг друга, верно? Ну что ж, — принял неожиданное решение для себя, — пойдем, отведу тебя к маме. Тут, думаю, недалеко, а? — И другим, строго официальным тоном: — Ефрейтор Сосновский, отлучусь минут на десять.

— Понял, товарищ старший сержант, — глухо донеслось из танка.

Сначала они шагали по узенькой, проложенной сернами тропе. Потом началась ежевика, ощетинившаяся свирепыми колючками.

— Пойдешь ко мне?

Егор выразительно протянул руки, не очень-то, впрочем, уверенный, что его маленький неразговорчивый спутник даст согласие. Однако тот откликнулся с явным удовольствием, крепко обхватил шею большого русского дяди. Так и вышли они на просторную поляну, посреди которой возвышался увенчанный телевизионной антенной дом из красного кирпича. У ворот, тоже кирпичных, стояла миловидная женщина. Тревожно поглядывая во все стороны, звала:

— Яцек, Яцек!..

Егор осторожно опустил мальчика на землю.

— Вот он, пани, ваш Яцек. Цел и невредим.

Женщина быстро наклонилась, поцеловала сынишку, потом, выпрямившись, подняла взгляд на Егора и на таком же румяном, как у Яцека, лице ее одновременно отразились недоумение, удивление, радость. Сочные, чуть припухшие губы побледнели.

— Не, не, не можливе…

Ничего не понимая, Егор смущенно пробормотал:

— Вы… Вы, пани, так смотрите на меня… Может, какой непорядок? Говорю, пожонтка нема?

Критически осмотрел себя: все вроде как надо. Комбинезон новый — получил перед самым учением, — и к шлемофону не придерешься. В чем же дело?

Женщина, видимо, догадалась, о чем думает Егор, энергично запротестовала: «Не, не, не!» Порывисто схватила его за рукав, и не успел он опомниться — оказался в доме, в комнате с цветастыми занавесками.

— Вот, — не сказала, а выдохнула и показала на старинный, пожалуй еще довоенной поры, диван, как бы вросший в массивную стену у распахнутого окна.

Все больше недоумевая, что бы могло это значить, Егор приподнял голову и над высокой спинкой дивана увидел в рамке под стеклом снимок танкиста. В комбинезоне и шлемофоне, он был сфотографирован у кирпичных ворот дома с какой-то белокурой девчуркой на руках…

За спиной Егора послышалось сдавленное всхлипывание. Он резко обернулся. Плакал не Яцек, как мелькнула мысль, плакала его мать. Она вдруг непостижимо изменилась — вроде бы даже ростом уменьшилась, и, правда, смутно, отдаленно, но все-таки стала похожа на ту девочку, которая была на фотографии.

Егор снова повернулся к снимку, всмотрелся уже внимательнее и теперь увидел то, чего не заметил сначала. Хотя снимок от времени и пожелтел, все-таки можно было рассмотреть, что изображенный на нем танкист здорово напоминает то ли самого Егора, то ли его отца. Ну, что это Егор — решительно отпадало: в здешних местах он оказался впервые. Отец? И правда — вот чудо! — не отец ли? Такие же широкие, дугою выгнутые брови. Тот же, с легкой горбинкой, нос. И ямочка на подбородке. Но на этом сходство и заканчивалось. Из-под шлемофона танкиста на снимке выбивалась прядь непокорных волос, а отец всю жизнь носил очень короткую прическу. И еще, самое главное: лицо сфотографированного было чистым, гладким, правую же щеку отца перехлестнул неровный рубец. Эту рану он получил летом сорок четвертого в Пулавах — городке под Люблином. Лечился в госпитале в Алатыре. Потом ему дали трехмесячный отпуск, после которого снова — на фронт. Письма присылал теперь чаще, чем раньше. Знал: должен стать отцом. Старался приободрить свою молодую жену, успокоить. «Главное, родная, не бойся. Все будет хорошо. Еще чуток — и войне конец. Так что, может, на праздник буду дома. Как раз наш первенец появится».

Первенец появился — Егор родился в ночь на второе мая. Но отца он так никогда и не увидел. Уже после того как Москва торжественно отсалютовала победителям, на окраинной улице, в пятистеннике с резными наличниками, раздался, резко оборвавшись, крик, на который сбежались соседи. Они хорошо тогда знали, что означает такой крик. Подняли мать с пола, дали понюхать нашатырного спирта. Когда пришла в себя, стали уговаривать: негоже так убиваться, нельзя, ведь малыш на руках, о нем подумать надо. Молоко пропадет. Что тогда? К тому же «без вести пропал» — не значит обязательно убит. Может, вернется еще. Да что там «может», непременно вернется…

Егор медленно повернулся к хозяйке дома:

— Пани…

Она уже не всхлипывала, но губы все еще дрожали. Поэтому, слегка заикаясь, сказала:

— Меня зовут Терезой.

— Хорошо. Тереза. А я Егор. Если можно, пани Тереза, что это за снимок? И как он к вам попал?

Когда сюда, на Варту, пришла война, Терезе было как раз столько, сколько сейчас Яцеку. И жила она здесь же, только не в самом доме, а в сарае. Мать ее, пригнанная в неволю из Радома, ухаживала за скотиной богатого бауэра. Был он хоть и старый, но прыткий. Едва послышалась артиллерийская канонада, удрал за реку. Тогда еще тут имелся понтонный мост. А потом его разбомбили русские. И, боже правый, сколько потопили они германов, прижав их к Варте! Потому что были германы на танках. А это же не такие машины, чтобы могли перебраться через воду без моста. Правда? Конечно, мост нужен был и русским танкистам. Они его и навели. А пока наводили, жили тут, в доме. И тогда же один из них и сфотографировал ее, Терезу, на руках танкиста, которого она приняла за отца пана Егора…

— В первый миг, когда увидела вас, вы мне показались таким похожим… И я подумала: сын…

— Нет, пани Тереза. Верно, мой отец тоже был танкистом, и воевал в этих местах, и где-то тут погиб. Но на фотографии не он.

— Теперь и сама вижу: ошиблась. А вначале…

В больших, оттененных длинными ресницами глазах Терезы снова заблестели слезы. Как бы желая ее утешить и успокоить, Егор сказал:

— Ошибиться немудрено: форма-то на нас одинаковая…

Яцек, вначале внимательно прислушивавшийся к разговору взрослых, начал выказывать нетерпение. Тем более что на него они не обращали никакого внимания. Разве это хорошо? Покрутил туда-сюда головой, забрался на диван, подпрыгнул на его старчески задребезжавших пружинах, затем подошел к Егору, потянул за комбинезон. Видя, что тот не отзывается, дернул сильнее, по слогам, но четко и громко проговорил:

— Дай гвяздке!

— Яцек, — укоризненно протянула Тереза, — ведь отец пообещал тебе: привезет из Вроцлава много-много значков.

— Хце гвяздке, — не сдавался Яцек.

Егор похлопал по пустым карманам комбинезона, присел на корточки, притянул к себе мальчугана:

— Понимаешь, Яцек, здесь у меня нет ни одной звездочки. Понимаешь? Но в танке есть. — И, обращаясь уже к Терезе: — Тут рядом, слетаю в один миг.

Действительно, вернулся он, запыхавшийся и разгоряченный, очень быстро. Бережно положил в ладошку сияющего от гордости Яцека звездочку, затем подошел к его матери, протянул букет фиалок:

— А это, пани Тереза, вам… Жалко, завяли немножко.

Она ответила не сразу. Сначала поднесла к лицу цветы, глубоко вдыхая, понюхала их и только потом сказала:

— Оживут… Спасибо! Поставлю в воду — непременно оживут.

Вышла на кухню, принесла фиалки уже в хрустальной вазе. На нежных темно-фиолетовых лепестках серебрились водяные капельки.