О том, что Уваров — человек военный, Светлана Аркадьевна узнала лишь после того, как поезд пересек государственную границу и остановился в Тересполе, где польские пограничники стали проверять документы. Возвращая их Уварову, высокий худощавый поручник лихо пристукнул каблуками, вскинул два пальца к головному убору:
— Проше, товажишу пулковнику.
— Так вы, Семен Гаврилович, оказывается, офицер! — едва поручник прихлопнул за собой дверь, воскликнула Светлана Аркадьевна, удивленными, глазами окинув своего спутника с ног до головы. Грузный, широкий в кости, был он в ладно пригнанном и тщательно отутюженном костюме, из-под которого выглядывала белая рубашка с пестрым галстуком. Словом, обыкновенный штатский.
Уваров резко тряхнул крупной головой, как бы желая сбросить с себя пронзительный взгляд собеседницы, и уж затем, отвечая на ее вопрос, приподнял плечи: а что же, дескать, удивительного, если я офицер?
Но Светлана Аркадьевна не могла не удивляться. Вот уже целые сутки находятся в одном купе, а он хотя бы словом или намеком, что ли, дал понять о своем полковничьем звании. Между тем для нее это весьма важно. Ведь ее сын — тоже военный. Правда, пока он не офицер, всего лишь ефрейтор, но какой же солдат не мечтает о маршальском жезле? Так сказал Игорек, когда пришла повестка из военкомата и отец спросил, очень ли хочется ему служить. Про маршальский жезл, правда, Игорек сказал с улыбкой, но разве угадаешь, что у него на уме? А вдруг действительно решит навсегда остаться в армии?
Светлана Аркадьевна тыльной стороной белой, чуть припухшей ладони провела по чистому стеклу, словно смахивая с него невидимые пылинки, и долго и неотрывно смотрела на веселые огни вечернего Тересполя.
— У меня ведь, Семен Гаврилович, сын здесь служит.
Уваров нехотя оторвался от «Правды», в которую жадно уткнулся еще там, на родной земле, в Бресте.
— Где здесь? В Польше?
— Да. В Бжеге. Может, слыхали про такой город?
Поняв, что разговор, по всей вероятности, затянется надолго, он положил газету на колени.
— Хороший город. Чистый. Весь в зелени. — Помедлив, добавил: — От Освенцима — два-три часа езды.
Светлана Аркадьевна прикусила влажные губы, глаза ее как-то сразу округлились, стали неподвижными.
— Почему, Семен Гаврилович, именно от Освенцима?
Тот успокаивающе пояснил:
— Это самый близкий к Бжегу город из тех, в которых мы побываем. Поэтому. А про два-три часа упомянул умышленно. Вам ведь очень хочется повидаться с сыном? Не ошибаюсь?
— Хотя бы на несколько минут, — вздохнула Светлана Аркадьевна. — Взглянула бы только…
— Давно расстались?
— Почти полгода, Семен Гаврилович. Он у меня осеннего призыва. Скоро девятнадцать исполнится.
Шурша на все купе газетой, Уваров снова развернул ее страницы, но, прежде чем продолжить чтение, грустно улыбнулся:
— А я, помню, встретил в Польше свою двадцать первую весну.
— Когда это было, Семен Гаврилович? Если, разумеется, не секрет.
— В сорок пятом…
Скорее машинально, чем осознанно, Светлана Аркадьевна быстро прикинула: если в сорок пятом двадцать один, то сейчас, в семьдесят третьем, сорок девять… Сорок девять? Сначала даже не поверила, решила, что ошиблась. Пересчитала снова. Нет, все правильно. Ему действительно лишь сорок девять лет. Всего-навсего старше ее на четыре года. А она думала… Лицо-то все исполосовано морщинками…
«А впрочем, — решила Светлана Аркадьевна, — в военной форме он выглядит, наверное, не таким и старым. Многих форма вообще очень молодит. Игорек вон в ней на фотографии — совсем ребенок. Ребенок… И вдруг — в армии. Боже, как он там? Ведь еще целых полтора года. Полтора! А если на самом деле захочет стать офицером, как дал понять в последнем письме? Тогда, тогда…»
Светлана Аркадьевна понимала: невежливо то и дело отрывать человека от газеты. Но как удержаться? Виновато проговорила:
— Семен Гаврилович, простите, пожалуйста. Скажите, а в военное училище поступить очень трудно?
— Смотря в какое. Есть средние, есть высшие. Но в любом случае, как правило, конкурс. Однако если человек подготовлен основательно…
— В том-то и дело, — непроизвольно и горестно вырвалось у нее, — в том-то и дело, что Игорек, то есть сын мой, случайно не закончил школу с золотой медалью. Одна тройка помешала — в девятом классе получил по русскому… Коль решится в училище — непременно поступит. Боже!..
Уваров, прищурившись, посмотрел на собеседницу — будто лезвием полоснул. Но тут же глаза его приняли обычное выражение — спокойно-сосредоточенное, чуть-чуть усталое. Усмехнулся:
— Значит, семейные нелады? Сын хочет быть военным — мать против. А что папа на сей счет думает?
— Папа? — Светлана Аркадьевна пренебрежительно махнула рукой, спохватившись, с опаской глянула на верхние полки. Можно было не беспокоиться: оттуда доносилось мирное похрапывание. Все-таки голос приглушила: — Что папа. Меня, говорит, никто не вел за руку к креслу директора завода, сам дошел. Пусть и сын самостоятельно выбирает свою дорогу.
— Так… Вполне разумно.
Светлану Аркадьевну даже передернуло. С трудом сдержала язвительную колкость. Ах, лучше не расстраиваться. Дала себе слово: больше вообще не будет разговаривать с Уваровым на эту тему. Но свое мнение выскажет. И немедля, сейчас же!
— Мне бы лишь встретиться с Игорьком. Он не может не понять материнского сердца. Его путь — в институт. Оттуда — в аспирантуру. А потом…
— Не новая песенка. Из старой оперы, — неучтиво прервал ее Уваров, снова уткнулся в свою газету и уже не отрывался от нее, наверное, до самой Варшавы.
Теперь Светлана Аркадьевна обиделась не на шутку: «Сухарь!» И поклялась не только не разговаривать, но и вообще подальше держаться от него. Мало ли в их группе по-настоящему интересных, учтивых, благовоспитанных туристов. Вот хотя бы Каплюньков. Такой представительный, интеллигентный, курит какие-то заморские сигареты…
Но странное дело, именно после того, как дала себе твердое слово не разговаривать с Уваровым, что-то властное, чему не в силах была противиться, потянуло к нему. И когда глухой ночью приехали в Варшаву, она искренне огорчилась, узнав, что жить им придется в гостинице на разных этажах. Зато потом, когда отправились в поездку по стране, ее место в комфортабельном автобусе — бывают же такие приятные случайности — оказалось рядом с Уваровым. Уютно прижавшись к мягкому, откинутому назад сиденью, призналась:
— Знаете, Семен Гаврилович, мне с вами как-то покойно…
— Прикажете считать за комплимент? — в острых глазах его неожиданно полыхнули смешинки.
За всю дорогу ни разу, кажется, не начинал он разговора первым — ни со Светланой Аркадьевной, ни с другими пассажирами. Только однажды, километрах в пятнадцати — двадцати за Ченстоховой, попросил водителя:
— Пане керовцо, зараз бендзе каплица. Проше затшиматьсе.
И как тогда, в поезде, когда узнала, что Уваров полковник, так и сейчас Светлана Аркадьевна удивилась:
— Вы говорите по-польски? Ведь такое трудное произношение! Все же я поняла: просите водителя остановить машину. А что такое «каплица»?
— Вон, — кивнул Уваров в сторону изгиба дороги. Там, на опушке подступившей к шоссе рощицы, возвышалась часовня из тесаного камня.
Едва автобус остановился, Уваров с легкостью, какой от него никто не ожидал, спрыгнул на землю, без видимых усилий перемахнул через широкий кювет. С минуту постоял у часовни, погладил ее стены в тех местах, где они были выщерблены, — очевидно, след осколков минувшей войны, — затем прошел вперед, потоптался на одном месте, перешел на другое и тут, склонив голову, стал внимательно рассматривать что-то под ногами…
Когда, молчаливый и задумчивый, вернулся в автобус, Каплюньков спросил во всеуслышание:
— Вы что-то там так долго искали. Уж не клад ли?
Кто-то хихикнул. А Светлана Аркадьевна возмущенно стиснула кулачки. Уваров молча прошел к своему месту, сел и лишь после этого негромко ответил:
— Нет, Каплюньков, не угадали. Хотя земля здесь — поистине клад: кровью пропитана. В том числе и моей.
В машине повисла неловкая тишина. Лишь монотонно гудел двигатель да шуршали колеса по отполированному асфальту.
В Освенцим приехали перед заходом солнца. Здесь должны были переночевать, утром осмотреть концлагерь, а затем двинуться дальше, по намеченному еще в Варшаве маршруту. Но Светлана Аркадьевна не очень уверенно предложила:
— Товарищи, а зачем откладывать осмотр на завтра? Я столько читала, слышала про этот ад… Все равно не смогу уснуть. Лучше уж сразу…
К ней присоединили свои голоса еще несколько человек. В их числе и Уваров. Было решено: концентрационный лагерь осмотреть сегодня же.
— Можно и так, — согласился экскурсовод. — Только придется быстро: времени маловато.
И двинулся вперед, увлекая сразу притихших туристов в глубину лагеря.
А Уваров и Светлана Аркадьевна задержались возле массивных железных ворот с надписью по-немецки: «Только работа делает человека свободным». Делала ли? Бывший комендант комбината смерти Рудольф Гесс, схваченный после войны, в своих «Воспоминаниях» писал:
«В Освенциме этот лозунг был анахронизмом и походил на издевательство и насмешку. Никого из узников трудолюбие и усердие в работе не привело к свободе».
Слева от ворот возвышалась сторожевая вышка. На ней в те годы постоянно маячил часовой, вооруженный пулеметом. При малейшем подозрении на побег открывал огонь. Бил без промаха. А если и не попадал, все равно пленника ожидала неминуемая смерть. Ведь на его пути стояло ограждение из колючей проволоки, по которой пропускали ток.
Смущенно поглядывая на Светлану Аркадьевну, Уваров осторожно дотронулся кончиком пальца до проволоки.
— Тогда это было смертельно. Малейшее прикосновение — и конец. Кто решался на последний шаг в жизни, шел на проволоку. Так называли самоубийство.
Тут же, у входа в лагерь, росла старая береза. Как несколько часов назад Уваров гладил выщербленные осколками стены часовни, так теперь медленно-медленно провел заметно подрагивающей ладонью по шелушившейся коре березы.
— Гитлеровцы не срубили ее, чтобы засвидетельствовать свою любовь к природе. Но именно здесь, около этой березы, человек в последний раз слышал свою фамилию — потом ее заменял номер. Около нее в последний раз стоял он в своей одежде. Отправлялись мы отсюда в бараки уже во всем полосатом, арестантском…
Светлана Аркадьевна подумала, что, вероятно, ослышалась.
— Кто «мы», Семен Гаврилович?
Ответил он не очень охотно:
— Ну, Ришард… я… другие… — Склонив голову, прикрыл лицо ладонями, но, словно чего-то устыдившись, сразу же их и отдернул: — Идемте! А то мы совсем отстали.
Однако не сделали, пожалуй, и сотни шагов — опять остановились.
— Видите вон барак? Тогда их называли блоками. В нем с Ришардом и жили. На одних нарах. Только я на первом ярусе, он на третьем. А где было взять силы, чтобы взбираться на них? На людей мы не походили — на их тени. Трудно было Ришарду. Ему было особенно трудно…
— Его казнили, Семен Гаврилович?
— Ришарда? Не успели. Умер после войны. Сын и дочка остались. Все к себе звали, в каждом письме. — Уваров приложил руку к сердцу: — А я никак не мог. Теперь хоть на детей посмотрю. Идемте.
И потом, много времени спустя, Светлану Аркадьевну будут мучить по ночам кошмары Освенцима. То ей приснится лагерная кухня. После вечерней поверки здесь устанавливали передвижную виселицу. Сгоняли всех пленных. Они должны были смотреть, как вешают их товарищей. То увидит орудия пытки. Чаще столб. «Провинившегося» подвешивали на нем за вывернутые назад руки. Нередко мерещился и «козел». На нем били розгами. Полагалось 25 ударов. Но, усердствуя, эсэсовцы давали их до семидесяти пяти. Наказуемый обязан был громко считать по-немецки каждый удар. Если ошибался, все начиналось снова. То окажется в корпусе, в котором, по свидетельству Гесса, врачи СС занимались «врачебной деятельностью». Их цель была одна: разработать наиболее эффективные методы убийства славян. И как же преуспели в этом! Уничтожили четыре миллиона человек.
Осматривая лагерь, Светлана Аркадьевна с трудом переставляла отяжелевшие ноги и испытывала такую физическую боль, что кружилась голова. А когда вслед за Уваровым вошла в четвертый корпус, боль стала невыносимой. Поспешно прислонилась к стене, иначе, пожалуй, не устояла бы.
Тут, в четвертом корпусе, возвышалась гора человеческих волос. Россыпью. В бумажных мешках. В тюках. Несколько тонн. Их тогда продавали, как, скажем, продают кудель. По пятьдесят пфеннигов за килограмм. Или отправляли на заводы фирмы «Алекс цинк». Получалась портняжная ткань. Рулоны такой ткани находились здесь же.
Переведя дыхание и собрав силы, Светлана Аркадьевна вслед за Уваровым двинулась дальше, к «стене смерти», у которой тогда расстреливали обреченных. Раздавались отрывистые команды. Лязгали затворы. Щелкали сухие выстрелы. С глухим стуком падали бездыханные тела. Сейчас было тихо-тихо. Лишь чуть слышно потрескивали стеариновые свечи, беспокойными язычками пламени облизывая прохладный воздух, да невнятно шелестел скорбный голос, сопровождаемый негромкими мерными ударами. Это какая-то женщина, вся в черном (возможно, она и зажгла у «стены смерти» свечи), молилась на коленях.
Может быть, если бы кроме женщины в черном тут еще были люди, слышались голоса других, Светлане Аркадьевне и дышать было бы легче. А так задыхалась. И мертвая тишина оглушила. И соленые слезы разъедали глаза.
Не скоро успокоилась, не скоро пришла в себя. И поняла не сразу, что они вошли в подвал одиннадцатого блока, стоят в той самой камере, в которой пленников отравляли газом. Массивная деревянная дверь, испещренная полосками: это, задыхаясь и ломая ногти, исцарапали узники. Голые каменные стены. Недосягаемо высокий потолок. Цементный пол. И крошечное, перекрещенное решеткой окно.
— Но ведь здесь можно было задохнуться и без газа, — узнав, что размер темницы всего лишь семь квадратных метров, а загоняли в нее гитлеровцы по сорок — сорок пять человек, ужаснулась Светлана Аркадьевна.
— И задыхались, — сказал Уваров. — За ночь — пятнадцать — двадцать трупов. Впрочем, тут, в подвале, есть стоячий карцер. Там воздуха узникам отпускалось еще меньше.
Карцер этот — меньше квадратного метра на четверых, с отверстием в пятикопеечную монету, через которое поступал воздух, — походил на собачью конуру. Но собака в своей конуре вольна и сидеть, и лежать, а узник в карцере мог только стоять. Вползал он в него через небольшую дыру наподобие подтопка у печи. Если за ночь не умирал, утром выводили его на работу — осушать болота, копать дренажные рвы, таскать огромные дорожные катки. А вечером загоняли снова. Причем посаженному за попытку к бегству не давали ни крошки хлеба, ни капли воды.
— Обычно больше трех-четырех суток никто не выдерживал, — тихо, неестественно спокойно говорил Уваров. — Но я был тогда очень сильный. Сравнительно, конечно, с другими. Только на пятый день потерял сознание. И в тот день в Освенцим ворвались войска 1-го Украинского фронта…
Светлана Аркадьевна вцепилась в рукав Уварова:
— Идемте, Семен Гаврилович, отсюда. Идемте!
— Да, да, — послушно отозвался он, — да, идемте.
А сам — ни с места. Будто пристыл к полу. И неподвижного взгляда оторвать от карцера не может. И ладонь, которую приложил к его холодной стене, отнять не в силах. Весь он — словно изваяние. Лишь грудь тяжело вздымается и опускается: старается втянуть как можно больше воздуха. Его так не хватало тогда, двадцать семь лет назад.
Тогда, тогда… Они вернулись в барак ночью. Во время работы на каменоломне бежал человек. Корпусной надзиратель обнаружил это лишь на вечерней поверке. Доложил своему начальству. Рапорт дошел до коменданта лагеря. Тот распорядился:
— Поставить всех на колени с поднятыми руками. На шесть часов. А потом — действовать по моему приказу.
Помогая Ришарду взобраться на нары, Уваров вполголоса спросил:
— А что это за приказ?
— Ты еще не знаешь? Не найдут убежавшего в течение суток — расстреляют двадцать человек. — И тут же, забыв о своем собеседнике, страстно, с жаром зашептал: — Господи, господи, за что лютая каторга, за что казнишь, терзаешь? За что, за что?
Надо было что-то сказать, утешить товарища, но Уваров молчал. И слов нужных не находил, и знал: бесполезно. Чем, как поможешь человеку, у которого там, на воле, остались крошечные дочь и сын, умерла на его же глазах истерзанная жена, которого самого бросили сюда, в концлагерь, на верную смерть? А еще молчал Уваров потому, что во всех этих бедах считал виноватым себя. Если бы Ришард и Малгожата не подобрали его, почти бездыханного, после неудачно сложившегося боя под Ченстоховой, не спрятали у себя на чердаке, не выхаживали в течение многих недель, то сосед — фольксдойче не доложил бы оккупантам, что Спыхальские скрывают советского лейтенанта. И значит, гестаповцы не нагрянули бы в их дом.
Запрокинув голову, Уваров подождал, пока на своих нарах, под самым потолком, не притих Ришард, потом лег и сам. Подушки, разумеется, не было — положил вместо нее ботинки и шапку, а на голову натянул фуфайку, чтобы хоть немножко согреться, заслониться от падающей сверху вонючей соломенной пыли, главное же, чтобы не слышать стона Янека — семнадцатилетнего паренька из Лодзи. Четыре дня назад его искусала собака лагерфюрера Фритша. Многие узники считали: Янеку повезло. Потому что чистокровная немецкая овчарка, прозванная Вепрем, несколько человек уже загрызла насмерть. А Янек вот остался жив. И это тем более невероятно, что оказать какого-либо сопротивления Вепрю он не мог — находился в состоянии крайнего истощения. Он напоминал скелет, обтянутый желтой кожей. Двигался еле-еле. В памяти временами образовывались такие провалы, что не мог назвать даже свое имя. Но был в сознании или нет, все время просил:
— Косточку… Спасите меня… Косточку…
Мысль, что если б он съел мясную косточку, то снова поднялся бы на ноги, появилась у него минувшей ночью. И твердил, как молитву, как заклинание:
— Косточку… Косточку…
Уваров сначала думал, что Янек просто бредит. Понял свое заблуждение, когда встретился с его взглядом — чистым, ясным, молящим. Нет, он не бредил, был в своем уме. Больше того: возможно, и выжил бы, если бы выполнили его просьбу. Но где взять ее, косточку, где?
Как ни укутывал Уваров голову, натужный стон Янека не давал ему уснуть. Заткнул уши пальцами, все равно слышал:
— Косточку…
И тогда не выдержал. Поднялся с нар, не спеша натянул на себя полосатую фуфайку, тщательно ее застегнул и, осторожно ступая, вышел из барака.
Вернулся под самое утро. Шел, покачиваясь из стороны в сторону. Чтобы не упасть, придерживался за стену. Руки его были обмотаны какими-то тряпками. Просачиваясь через них, на пол падали тяжелые капли крови.
Добравшись наконец до своего места, Уваров посмотрел на соседние нары — Янека не было. Спросил у поспешно спустившегося сверху Ришарда:
— Давно?
— Часа два назад… А где ты был?
Уваров промолчал. Лег вниз лицом и так, не шевелясь, пролежал до самого подъема.
Работу в тот день отменили. Беглец не нашелся. И всех до одного обитателей блока выстроили во дворе лагеря. Поигрывая вороненым парабеллумом, лагерфюрер Фритш медленно цедил слова:
— Та-ак. Значит, хотите убежать? Что ж, пожалуйста, бегите. Но помните: пощады не будет. Убежал один — расстреляем двадцать. Убежит двадцать — четыреста!..
Фритш проходит вдоль первой шеренги. В мертвой тишине гулким эхом отдается стук его сапог. Колючие глаза сверлят изможденных пленников. Шевелиться нельзя. Отворачиваться нельзя. Моргать нельзя. Надо окостенело смотреть в лицо лагерфюреру. А он не спешит с выбором жертвы, наслаждается безраздельной властью. Все-таки выбрал: вот этот…
Затем Фритш тычет в обреченного во второй шеренге, подходит к третьей. А здесь, в третьей, рядом, плечом к плечу, стоят Уваров с Ришардом. Ришард и Фритш встречаются взглядами. Смотрят не мигая, в упор. Ноздри Фритша раздуваются, короткие толстые пальцы, обхватившие рукоятку парабеллума, подрагивают. Черным дулом пистолета упирается в переносицу Ришарда: этот.
Круто повернувшись, лагерфюрер направляется — тук! тук! тук! — к следующей шеренге. Но Уваров не слышит его оглушительных шагов. Он не отрывает глаз от мертвенно побелевшего лица Ришарда. Пройдут еще считанные минуты, и вместе с другими обреченными его уведут в одиннадцатый блок, откуда одна лишь дорога — в крематорий. И останутся Кристинка с Ясеком одни. Во всем мире одни…
Уваров глубоко, жадно, словно про запас, втягивает в себя воздух, делает четкий, твердый шаг из строя:
— Разрешите?
На несколько мгновений Фритш теряет дар речи. Неслыханное дело! Какой-то заморыш нарушает порядок, осмеливается самостоятельно подавать голос. С ума, что ли, сошел? Так он не первый.
— Что хочет эта свинья?
Уваров говорит:
— Хочу на казнь вместо другого.
Сбитый с толку, Фритш молчит. Затем интересуется: вместо кого?
— Вот, — показывает Уваров на Ришарда.
— Почему именно за него?
— Я слаб, немощен. И руки, видите? Тряпки грязные, может быть заражение крови. Какой вам от меня прок? А он силен…
— Семен Гаврилович! Семен Гаврилович!.. — будто откуда-то очень издалека услышал Уваров голос Светланы Аркадьевны. — Я больше не могу здесь. Не могу…
Выбравшись из подвала на первый этаж, они столкнулись с Каплюньковым. Тот обрадованно зачастил:
— Вот вы где! А я вас ищу, ищу. Идемте скорее. Сейчас экскурсовод покажет виселицу Гесса. Скорей!
Уваров посмотрел на Каплюнькова так, словно перед ним было совершенно пустое место. А Светлане Аркадьевне сказал:
— Что ж, раз экскурсовод поведет… Но вы сначала успокойтесь. Нельзя так дрожать. Просто внушите себе: на то, что творили здесь фашисты, способны не люди, а звери.
— Но разве, Семен Гаврилович, хоть один зверь может додуматься до подобных надругательств над человеком? Может?
Он долго не отвечал. Лишь когда подошли к месту, где по приговору Верховного народного трибунала Польши был повешен бывший комендант лагеря, проговорил:
— Вот потому-то, Светлана Аркадьевна, ваш сын и выбрал такую дорогу. Дорогу человека с ружьем. Чтобы оградить мир от двуногих зверей. Ну, — перебил он себя, — мы с вами еще потолкуем на эту тему. А пока продвиньтесь-ка немножко вперед. Послушайте экскурсовода…
Простит ли когда-нибудь Светлана Аркадьевна себе, что поддалась уговорам мужчин, отошла от Уварова? Видела же, хоть он и тщательно скрывал, все время видела: ему очень и очень плохо. Настолько плохо, что посинели губы. Правда, ошибку свою все-таки поняла, торопливо вернулась туда, где он остался, но его уже не было. Каплюньков, оказавшийся рядом, сказал с плохо скрытой обидой:
— Ищете своего полковника? Вон туда подался.
И показал на небольшой пустырь, где в стороне от лагерных строений, на заметно возвышающемся пригорке, росла одинокая сосна.
С судорожно колотящимся сердцем, почти бегом взбираясь на пригорок, Светлана Аркадьевна обнаружила, что сосна старая, у кроны покривленная, ствол ее прочерчен черной бороздой — когда-то ударила молния. Потом в двух-трех метрах от дерева заметила вырытую в песке ямку. Освещенный прощальными лучами скользящего над Освенцимом солнца, в ней белел хорошо сохранившийся скелет какого-то животного, скорее всего собаки. А Уварова Светлана Аркадьевна увидела не сразу потому, что его скрывал толстенный ствол сосны. Он сидел, притулившись спиной к этому стволу и вытянув перед собой длинные негнущиеся ноги.
— Семен Гаврилович! Семен Гаврилович!..
Уваров не отозвался.