Рота была на ужине, когда Захар Воскобойников вернулся из дальнего рейса. Ему сейчас хотелось только одного: лечь в постель и ни о чем не думать. Сколько часов не разгибая спины просидел он за баранкой? Сколько сот километров проехал на своем верном газике по дорогам Польши? Ныли руки. Гудели ноги. И всего чуть-чуть покачивало, словно находился он не в казарме, а на палубе ныряющего по волнам корабля.

Но как встрепенулся Захар, увидев письмо в руках улыбающегося во все круглое лицо Байтемирова. Тело стало удивительно легким, мгновенно налилось упругой силой. Он сразу узнал почерк на конверте — слегка наклоненные влево, четкие, ровные, будто нанизанные на нитку бисеринки, буквы. Так писала только Зина.

Торопливо, но бережно Захар распечатал письмо. И от первых же слов у него перехватило дыхание:

«Милый, любимый! Наконец-то я тоже в Польше!»

Медленно прикрыл глаза, улыбнулся. Родная Зинулька! Нет тебя милей и краше. Обойдешь весь шар земной, а лучше не найдешь. Вот тебе уже ровно двадцать. А ты все такая же, какой была три года назад, когда мы встретились впервые. Такая же? Нет! В сто, в тысячу раз лучше! Потому что тогда я совсем тебя не знал. А теперь…

Тряхнув курчавым чубом, Захар стал читать дальше:

«Если бы, любимый, в мой день рождения побыть с тобой вместе. Это был бы такой праздник! Только мне хорошо известно, что значит солдатская служба. Но ничего, любимый, ничего! Все равно, как всегда, я буду с тобой. Ровно в двенадцать ночи по нашему, по московскому, отыщу звездочку и скажу:

— Здравствуй, мой милый Захарушка!..»

И опять счастливая улыбка озарила лицо Захара, и опять с горячей нежностью подумал:

«Родная Зинулька! Фантазерка ты моя неисправимая…»

В канун отъезда Захара в армию, подняв голову к посеребренному Млечным Путем небу, Зина показала маленькую безымянную звездочку чуть выше и правее Большой Медведицы:

— Видишь ее, Захар? Видишь? Пусть она будет нашей. Когда тебе станет грустно, когда захочешь хотя бы мысленно встретиться и поговорить со мной — отыщи ее. А я не пропущу ни одной ночи, чтобы не выйти к ней на свидание. Значит, мы будем с тобой всегда, всегда вместе.

— Выдумщица, — только и сказал тогда Захар. Осторожно привлек за гибкую талию к себе, повторил еще протяжнее: — Вы-ыдумщица-а… Начиталась разных сентиментальных книжек…

Она вздрогнула, отстранилась от него:

— Захар! Как тебе не стыдно?!

Он стал виновато упрашивать, чтобы она не сердилась, твердил, что вовсе не собирался ее обижать и про сентиментальность ляпнул, не подумав. В таком роде говорил еще долго и, видимо, убедительно — хмуриться Зина перестала, его раскаяние приняла за чистосердечное. Да ему и самому казалось, что бичует он себя вполне искренне, хотя Зинину выдумку со звездочкой по-прежнему считал смешной. Ведь он — не какой-нибудь страдающий Вертер, и она — не бедная Лиза. Все это — умиленное глядение на небесные светила, вздохи-охи — давно отжившее. Теперь другой век, другое время и люди другие…

Но где же логика? Звездочку Захар все-таки приметил и запомнил. И сейчас, окинув казарму взглядом и убедившись, что она по-прежнему пуста, а следовательно, наблюдать за ним некому, подошел к окну. По небу, лениво переваливаясь, плыли клочковатые тучи. Между их разрывами на мгновение поочередно высвечивались то одна, то другая звезда. Но то были все чужие, а он непременно хотел увидеть свою…

— Чего это вы там выискиваете, Воскобойников? Уж не хотите ли открыть новую планету? — неожиданно раздался за спиной голос командира роты.

Обычно спокойный, невозмутимый, на сей раз Захар покраснел так, словно был уличен в неблаговидном поступке.

— Да вот, товарищ капитан… Не планету… Вот получил, — бессвязно пробормотал он и зачем-то протянул офицеру письмо.

— Ну-ну, — сказал капитан шутливо, — зачем же мне знать чужие тайны? Тем более, догадываюсь, письмо-то от девушки. Так?

Захар кивнул.

— Вот видите. Тут уж дело совсем деликатного свойства.

Считая разговор на эту тему законченным, командир роты строго, почти тоном приказа велел Захару ложиться отдыхать. Утром ни свет ни заря ему снова предстоит отправиться в далекий и трудный рейс.

— Слушаюсь! — ответил Захар и нехотя стал расстегивать ворот гимнастерки.

Капитан направился к выходу, но неожиданно вернулся к кровати младшего сержанта, спросил доверительно:

— Письмо-то, Воскобойников, хорошее? Мне показалось, вы чем-то озабочены. Или ошибаюсь?

Захар неопределенно пожал плечами:

— Хорошее-то хорошее, да душу вот разбередило. У нее, у Зины, значит, день рождения сегодня… И рядом вроде, в Легнице, а… а… — Захар развел руками. — Ведь она что сделала, товарищ капитан? Закончила в Москве курсы медсестер и — сюда…

— Вот как? — Командир роты задумался, что-то прикинул про себя. — Но вы ведь зверски устали, Воскобойников. И на рассвете снова в дорогу.

— Устал? — удивился Захар. — Да если б… да, товарищ капитан!..

— Тогда не теряйте времени. — Командир роты вынул из внутреннего кармана кителя увольнительную записку, заполнил ее шариковой ручкой и протянул младшему сержанту: — Поторапливайтесь.

Нет, нет! Невероятно! Неправдоподобно! Такое может случиться только во сне!

— Слышите, Воскобойников, до двенадцати ноль-ноль. Не так много, но все же побудете вместе.

Захар рванулся в умывальник, оттуда — в комнату бытового обслуживания. И когда, нарядный, подтянутый, мелькнул мимо дневального, тот восхищенно причмокнул языком:

— Как на свидание!

До станции было около трех километров, а поезд на Легницу шел через час десять. Времени вполне достаточно, можно не спешить. Но Захар так припустился, что сам Байтемиров, непобедимый чемпион части по кроссу, не догнал бы. Вот под ногами проскрипел деревянный мостик, перекинутый через узенькую, однако такую бурную речушку, что еще издали было слышно, как сердито клокочет вода. Вот остался позади крутой поворот, а вместе с ним кончилось и бугристое поле: дальше дорога шла старым сосновым бором. Еще немножко — и впереди, между деревьями, замелькал призывный огонек.

«С километр осталось, — определил Захар, — а может, и меньше». И тут же досадливо присвистнул: принял разложенный кем-то на обочине дороги костер за станционный фонарь. И разведен-то он совсем рядом — видно даже, как искры взлетают вверх.

Костер горел возле огромной сосны, еще осенью поваленной налетевшей бурей. Возле него сидел на корточках мальчик лет пяти-шести. Прикрыв тыльной стороной ладошки лицо, чтобы не так пекло, он ворошил гибким прутиком угольки. За спиной мальчика, шагах в трех, — молодая женщина. На руках у нее — спящая крохотная дочурка. А еще в нескольких метрах, у самого кювета, стояла «Сирена», очень похожая на «Запорожца» машина. Дверцы у нее распахнуты, крышка капота откинута. Из-под «Сирены» торчали длинные ноги в помятых брюках и лакированных туфлях.

Видимо, заслышав шаги (дробный стук по асфальту гулко раздавался в вечерней тишине), мужчина вылез из-под машины, но Захар торопливо прошел мимо. Мужчина грустно вздохнул и раздраженно бросил ключи на землю.

«Наверно, давно загорают, бедолаги. Лицо-то у пани заплаканное», — подумал Захар.

Через несколько шагов добавил:

«Шофер, видать, зеленый. Научился баранку крутить, и ладно. Ишь как метнулся из-под своей «Сирены», надеясь, что ему помогут».

А затем:

«Нет, постой, браток, постой. Чего ты разбрюзжался? Никто тебя о помощи не просил. А если бы попросили? — невольно задал он себе вопрос. — Может, люди очень спешат куда-то? Может, у них какая беда случилась. А? А?..»

«Но я тоже спешу, — попытался оправдаться Захар. Язвительно возразил: — Разумеется, герой, спешишь. Но ты же шофер, коллега его, и, пожалуй, поопытнее в таких делах. Там, может, и неполадка-то пустяковая».

Захар сбавил шаг, а потом и совсем остановился. Потоптался в нерешительности на месте и — бегом к машине.

По какому-то одному ему известному признаку владелец «Сирены» сразу определил: этот русский парень в военной форме толк в машинах знает. И не стал сопротивляться неожиданному вмешательству Захара, больше того, охотно отдал автомобиль в полное его распоряжение. А тот прежде всего стал проверять, есть ли искра. Быстро и ловко снял крышку прерывателя-распределителя, прочистил и отрегулировал зазор между контактами. Когда затем разомкнул их, сверкнула огненная змейка. Искра была, а «Сирена», черт бы ее побрал, не заводилась.

Бросив тревожный взгляд в сторону станции: «Ничего, ничего, еще успею», Захар отсоединил трубку от карбюратора, ручным подключением проверил бензонасос. И тут все в порядке. Бензин поступает в карбюратор нормально, но проклятая машина по-прежнему молчит.

Больше медлить было нельзя. Бежать, бежать! Иначе поезд уйдет. Захар судорожным движением смахнул со лба крупные капли пота, схватился за конденсатор. Может, он пробит?..

В тот момент, когда Захар убедился, что и конденсатор — да провались ты все на свете! — исправен, послышался отдаленный стук колес, показались перебегающие от дерева к дереву огоньки — светились окна вагонов. На какие-то секунды (станция была маленькая, поезда останавливались на ней ненадолго) огоньки застыли на месте, затем снова побежали между сосен.

С последним скрывшимся из глаз вагоном внутри Захара, под самым сердцем, что-то жалобно тренькнуло и оборвалось…

Все! Теперь уже можно и не спешить. Другого поезда не будет. Захар неторопливо подошел к поваленной сосне, снял с себя шинель, положил ее на источающий смоляной аромат ствол и вернулся к машине. Не вылезал из-под капота, пока не нашел неисправность.

«Гу-уррр!» — наконец-то послушно зарокотал двигатель.

Ох, какой благодарной улыбкой одарила Захара женщина! Как восторженно смотрел на него мальчик с выбивающимися светлыми кудряшками из-под шерстяной шапочки! Как крепко жал руку незадачливый владелец «Сирены»! И все трое, перебивая друг друга, горячо и взволнованно говорили, говорили. Захар внимательно их слушал… и ничего не понимал. Не потому, что был с польским не в ладах. Просто он еще не мог прийти в себя от всего только что случившегося.

Машина ушла, угли в костре потускнели. А Захар сидел на поваленной сосне, упираясь в колени руками и положив на них подбородок. Казалось, он навсегда застыл в этой неудобной позе. Но вдруг поднялся, вскинул голову к небу. Оно успело очиститься от туч, и он сразу же нашел «свою» звезду. Долго смотрел на нее.

— Понимаешь, Зинулька, петрушка-то какая, — сказал вслух. — Видишь, как все получилось?

Визг резко затормозившей машины заставил Захара взглянуть на дорогу. В нескольких шагах от него стояла знакомая «Сирена». Из нее выскочил хозяин. Приложил руку к груди, зачастил:

— Пшепрашам! Бардзо, бардзо пшепрашам!..

Захар удивился: «Извиняется. Да еще очень и очень. За что?»

А поляк уже ухватился за рукав Захара, потянул к машине.

— Что-нибудь опять произошло? Сломалось?

Поляк энергично запротестовал:

— Не!.. Я… это… как это…

Хоть и не сразу, но Захар все-таки понял, что хотел сказать собеседник. Он извинился, оказывается, за то, что уехал, на радостях забыв поинтересоваться, куда так спешил товарищ советский сержант. Жена, пани Божена, уверяет, что сержант торопился на вокзал. Если это действительно так…

— Нет, спасибо, мне уже никуда не надо, — ответил Захар.

— Ушел поезд? — догадался владелец «Сирены». — Пшепрашам бардзо, а товарищу советскому сержанту далеко ехать?

— В том-то и дело. Километров двадцать пять, не меньше.

— Двадцать пять?! — вскричал мужчина. — Всего-навсего? Тогда прошу! — И он распахнул дверцу «Сирены».

Захар стремительно шагнул, словно боялся: а вдруг машина уйдет без него. И все же, прежде чем сесть в нее, еще раз отыскал звездочку, что теплилась чуть выше и правее Большой Медведицы.