Командира отдельной роты капитана Галактионова по какому-то неотложному делу вызвали в штаб дивизии. В казарме в это время ни одного офицера не оказалось — было воскресенье, — и Галактионов, заслышав в безлюдном коридоре тяжелые шаги, полувопросительно-полуутвердительно крикнул:

— Старшина?!

В проеме двери, словно портрет богатыря в дубовой раме, тотчас застыла могучая фигура Бугримова.

— Слушаю, товарищ капитан.

— Сначала войдите, Степан Степанович. Вот так. А теперь слушайте. Я уезжаю в штаб. Вы останетесь за меня.

— Есть!

Уже из коридора, на ходу, Галактионов добавил:

— Долго, наверное, не задержусь. Скучать вам особенно не придется.

А Бугримову и некогда было скучать: должность старшины — беспокойнее придумать трудно. Он за все в ответе. И чтобы солдаты были сыты, и аккуратно одеты, и воинской порядок чтобы строго блюли. И… Конца-края нет этим «и». Ко всему, он еще стихи пишет. Времени они требуют — ой-ей сколько…

Все сегодняшнее утро Бугримов как раз и промучился над стихотворением о том, какая высокая честь для советского воина нести службу за рубежом. Ему хотелось рассказать об этом своими словами, страстно, взволнованно, убедительно. Но в голову все время лезли строки из чужих стихов, а он их знал великое множество.

Сейчас, оставшись в ротной канцелярии один, Бугримов вынул из внутреннего кармана кителя несколько измятых листков, исписанных мелким и совершенно неразборчивым почерком, припечатал их к столу широкой, как лопата, ладонью. И — удивительно! — листки разгладились, будто по ним прошлись горячим утюгом.

Минут десять — пятнадцать Бугримов сидел неподвижно, прикрыв глаза и легонько покачиваясь взад-вперед. Потом достал шариковую ручку, быстро написал одному ему понятную фразу, тут же ее зачеркнул, стал искать новую…

Когда раздался сначала деликатно-короткий, а затем требовательно-длинный телефонный звонок, Бугримов не сразу сообразил, что именно он должен поднять трубку. Не совсем понял и то, что доложил ему дежурный по контрольно-пропускному пункту.

— Алло, сержант, какая девушка? Полька? К командиру? Так его же нет. Тогда ко мне? Что ж, давай.

Едва Бугримов сунул в карман снова скомканные листки да переставил с подоконника на стол букет белой сирени в высокой узкогорлой вазе из синего стекла, как вошла посетительница, и в канцелярии словно посветлело. Стало даже просторнее и уютнее — так аккуратна, белолица и ясноглаза была девушка.

Шагнув навстречу польке, Бугримов незаметно смерил ее взглядом с головы до ног. Новое платье цвета морской воды, изящные туфельки. В пышно взбитых волосах радугой переливается диковинная гребенка.

«Женщины украшают землю», — пришло ему в голову где-то вычитанное. И невольно усмехнулся: «Украсила тебя твоя жена». Круто повернулся к дежурному по контрольно-пропускному пункту, в сопровождении которого и пришла сюда Ирена — так звали посетительницу:

— Можете идти, товарищ сержант. Потом позову.

Сержант лихо стукнул каблуками, неслышно прикрыл за собой дверь.

Бугримов вдруг спохватился, что неучтиво долго заставляет стоять гостью. Торопливо придвинул табуретку:

— Проше…

Она кивком поблагодарила его, но садиться не стала.

«Наверное, боится помять платье», — решил он и произнес еще одно из немногих слов, выученных за время недолгого пребывания в Польше:

— Слухам.

Ирена смущенно переступила с ноги на ногу, нервно и как-то по-детски облизнула губы — они запламенели еще ярче. Неуловимо легким движением поправила волосы — комнату заполнил тонкий аромат незнакомых духов. «Пахнет, как от той яблоньки, — глянул старшина а окно на цветущее деревце. — Да и вся она похожа на яблоньку…»

Если в первое мгновение посетительница показалась Бугримову просто интересной и привлекательной, то теперь он не в силах был оторвать от нее глаз. Как это у Мицкевича? Ага, вот:

Бугримов досадливо поморщился: опять увлекся стихами. Ирена произнесла длинную фразу, а он даже не расслышал ее. Но тут же сообразил: дело совсем в другом. Услышать услышал, только ничего не понял.

— Вот задачка-то, пани, — смущенно развел он руками, — я по-вашему не успел еще научиться. Может, вы лучше по-русски, а?

— Можно, — улыбнулась она и довольно свободно, лишь с сильным акцентом, пояснила, что ей очень нужно встретиться с Иваном.

— Иваном? — переспросил Бугримов, — Каким? Как его фамилия?

Фамилии она не знала. Воинское звание? И это ей неведомо.

— Ну, — искренне рассмеялся Бугримов, — тогда получается сплошной ребус. В Москве вон, говорят, больше сорока тысяч Ивановых Иван Иванычей. У нас здесь, правда, не Москва, но все-таки хватает…

Ее погрустневший взгляд заставил Бугримова изменить тон:

— Да зачем вам этот Иван-то?

С минуту, а возможно, и дольше она колебалась: говорить или нет. Решила сказать:

— Хочу на день рождения сына пригласить его.

— Какого сына?

— Моего, разумеется.

— А он-то тут при чем? Иван-то?

Ирена вздернула хрупкие плечи, посмотрела на Бугримова снизу вверх с таким выражением лица, словно хотела сказать: «Вон как ты вымахал, а простых вещей не понимаешь». Однако вслух произнесла другое:

— Если бы не Иван, то у меня и сына не было бы. — И не поймешь, смешинка у нее в глазах блеснула или слеза навернулась. После короткой паузы тихо, но твердо, даже с явным вызовом спросила: — А зачем вам все это знать?

«Вот тебе и яблонька, — поморщился Бугримов. — Вот тебе и котенок у печки… А Иван этот? Ну, попадись он мне, попадись! Никому не позволено шкодить и в родной стране, а уж здесь тем более. Тут каждый советский человек во всех отношениях должен быть кристально чистым. Только, к несчастью, не перевелись еще любители до чужих девушек, чужих жен. Вот и Иван какой-то… Да, он-то он, но и меня по головке не погладят. Спросят: куда смотрел, старшина? Правильно спросят. И почему, черт побери, так не везет мне в последние годы? Провел ночь в поле на сырой земле — воспаление легких. Пока лежал в госпитале — ушла к другому Лариса».

— Так как же, пане шефе? — напомнила Ирена о себе.

«Ишь, и в званиях разбирается, — снова смерил он ее внимательным, далеко не таким дружелюбным, как вначале, взглядом. — И что нашел в ней особенного? Разрядилась, как какая-нибудь королева, только и всего. А так — самая обыкновенная девушка, которой еще рано бы помышлять о материнстве. Ну сколько ей? От силы девятнадцать-двадцать».

Бугримов почесал затылок. Действительно: так как же? Сказать, нет, мол, у нас такого, и точка? Но будет ли это выходом из положения? Она может обратиться в инстанции повыше, и тогда начнется настоящее следствие. Впрочем, если и не обратится, покоя ему, Бугримову, все равно не будет. Совесть замучает. Выходит, надо во что бы то ни стало отыскать этого Ивана. Как? Построить личный состав. Вон она какая глазастая. Увидит сразу.

Неожиданно для него Ирена горячо запротестовала:

— Я не… не естем…

Наверное, потому, что слишком волновалась, забыла, как же произносится по-русски нужное ей слово. Все-таки вспомнила:

— Я не инспектор, пане шефе.

— Тогда что прикажете мне делать?

Несмотря на героические усилия, Бугримов не мог скрыть раздражения. Она заметила это. Робко предложила:

— А если попросить одних только Иванов? Нельзя? «Пожалуй, идея, — согласился он про себя. — Быстрее дело будет. Если разобраться, не так уж их и много».

— Сейчас распоряжусь. Но вы сядьте.

Не прошло и минуты, в канцелярию постучался первый из вызванных:

— Т-товарищ старшина, рядовой Самсонов п-по вашему приказанию п-прибыл!

Бугримов отлично запомнил этого синеглазого, слегка заикающегося солдата с первых дней службы. Уже на третий или четвертый день Самсонов выкинул «коленце» — попытался самовольно ускользнуть в соседнее селение к какой-то милашке. Потому его, девичьего сердцееда, и вызвал Бугримов первым. Но запомнился солдат и по другой причине. Именно он на последних тактических учениях установил связь в два раза быстрее, чем предусматривалось нормативом, именно ему там же, в поле, генерал объявил благодарность. И как будет досадно, как обидно, если его-то и разыскивает нежданная гостья.

Грузно повернувшись всем богатырским телом, Бугримов перевел настороженный взгляд с ладной, подтянутой фигуры Самсонова на Ирену. Она отрицательно мотнула головой. Он облегченно вздохнул. Вызвал очередного Ивана. А затем еще, еще…

Наконец точка! Все волнения, переживания позади, и Бугримов сказал:

— Вот видите, пани: ошиблись. Того, кто вам нужен, у нас нет.

Ирена долго не отвечала. Затем, нервно покусывая губы, произнесла тихо-тихо:

— Может, я его просто не узнала. Других военных в нашем городе нет.

«Не узнала? Это отца-то своего сына?» — чуть не вскрикнул Бугримов и подумал о Ларисе. Быть может, она вот так же…

Снял телефонную трубку, вызвал дежурного по контрольно-пропускному пункту:

— Проводите пани, товарищ сержант.

Заложив руки за спину, остановился у открытого окна. Он уже не испытывал к Ирене ни малейшей неприязни. Больше того, с некоторым сожалением следил, как она быстро удаляется. Вот, дробно стуча по асфальту каблучками, миновала яблоньку, пересекла по диагонали строевой плац. До контрольно-пропускного пункта оставалось всего с десяток метров, когда навстречу ей — капитан Галактионов. На какое-то мгновение девушка остановилась, а затем бросилась к нему, потащила обратно к выходу. Он чуточку посопротивлялся, пытаясь, видно, отказаться, — ничего не вышло. Ирена увлекла его за собой.

Чего угодно ожидал Бугримов сегодня, только не этого. Даже подумать плохо не мог о Галактионове. Еще бы: командир отличной роты! Непререкаемый авторитет для всего личного состава. И вот, пожалуйста…

Бугримов медленно выбрался из канцелярии. Шел, понурив голову, не отрывая глаз от земли, и потому едва не столкнулся с Галактионовым. Очень удивился. Был твердо убежден, что капитана давно и след простыл. А тот, оказывается, никуда не собрался уходить. Стоял здесь же, возле контрольно-пропускного. Рядом — Ирена и какой-то незнакомый парень. Одной рукой парень держался за детскую коляску, другую доверчиво положил на плечо Галактионова.

Первой Бугримова увидела Ирена.

— О, пане шефе, к нам, к нам! — Радостная, счастливая, нетерпеливо возвестила: — Вот он, вот Иван! — Потеребила Галактионова за рукав, обвела сияющим взглядом парня: — А это мой муж.

Как и полчаса назад, Бугримов почесал затылок и, уже не хмурясь, а виновато улыбаясь, признался:

— Муж? Иван? Нич-чего не понимаю.

— Сейчас, — живо откликнулась Ирена, — сейчас оби… обя… Как же это будет по-русски?

— Объясню, — подсказал Галактионов.

— Да-да: обясню…

Недели на две до приезда Бугримова из Союза в этот польский городок Галактионов (тогда он был еще старшим лейтенантом) возвращался из кино в офицерское общежитие. С широкой, ярко освещенной фонарями дневного света улицы свернул в узенький переулок.

Неожиданно услышал приглушенное всхлипывание. Остановился, осмотрелся и возле старого каштана, что позванивал еще не опавшей бронзовой листвой у каменного особняка с мансардой, увидел девушку. Поинтересовался, что с ней. Она не ответила. Лишь крепче прижалась к стволу дерева.

Галактионов нерешительно потоптался на месте. Пожалуй, он направился бы дальше своей дорогой, если бы не увидел, как продрогла девушка. Она была в легком платьице с короткими рукавами, а на дворе уже стояла не по времени студеная для здешних мест осень. Стал терпеливо уговаривать, чтобы шла домой, иначе простудится. Она по-прежнему жалась к каштану, но всхлипывала все тише и все реже. А немножко погодя сказала: лучше ей замерзнуть насмерть, чем жить так, как хочет отец. Отец же, выяснилось, хотел, чтобы Ирена выбросила из головы своего Еугениуша, не думала, не гадала о замужестве. И все потому, что ее любимый — в деревне. Вернее, отец не столько против деревни, сколько против того, что работает Еугениуш в госхозе.

— Так во-он оно в чем дело-то, — протянул Галактионов. — Вон оно что…

Помолчал, зачем-то носком ботинка ширкнул по асфальту, потом решительно взял девушку за руку, попросил проводить его к отцу.

— Дрожала я тогда… Но не только от холода, нет. Очень боялась и волновалась, — торопливо рассказывала сейчас Ирена, обводя сияющими глазами троих мужчин. — Ведь мой отец… Если что задумал, то другому его не переубедить. А у пана Ивана вот вышло… О чем они проговорили почти всю ночь, я не слышала и до сих пор не знаю. Но утром отец мне сказал: можешь ехать к своему трактористу.

Вдруг обнаружив, что говорит все время она одна, Ирена смущенно замолчала, но возбужденно-радостное выражение ее лица и весь ее вид показывали: вот какое чудо совершил «пан Иван». Спустя минуту так и сказала. Галактионов искренне рассмеялся:

— Ну и ну, Ирена. Придумала же: чудо. Все куда проще. Ведь я сам коренной житель совхоза. И родился, и вырос, и в армию ушел оттуда. Выходит, мне не надо было ломать голову, что сказать вашему отцу. Открыть правду — вот и вся задача. А он тогда…

— Все равно, все равно! — горячо перебила Ирена. — Своим счастьем, пане Иване, мы обязаны вам! И сын наш, и сын!.. Так что очень просим: будьте его крестным отцом.

— Да, да! Так ест, так ест! — согласно закивал ее муж.

Что-то ласковое, теплое, доброе, чего он еще ни разу не ощущал после ухода Ларисы, обволокло, захлестнуло Бугримова. Склонился над коляской, увидел черноволосого малыша, блаженно причмокивающего во сне полуоткрытыми губами, спросил:

— Как вы его назвали?

Ирена и ее муж одновременно ответили:

— Иваном.