Бой был учебный, а вымотал Рубцова — рукой трудно шевельнуть. Такой уж «противник» попался: дерзкий, напористый, хитрый, не давал ни минуты передышки. И теперь у Рубцова, казалось, не хватит сил, чтобы выбраться из танка…
Над военным городком еще катился неторопливый рокот выключенного двигателя, а Рубцов уже отвалился к спинке сиденья, прикрыл глаза. Он чувствовал, как по всему телу разливается приятная расслабленность, покой. Кто знает, сколько бы времени просидел вот так, размягченный и от всего отрешенный, если б снаружи не донесся приглушенный голос:
— Товарищ старший лейтенант, к командиру полка!
Куда девалась усталость! Просунув плечи в открытый люк, Рубцов упруго подтянулся на руках, спрыгнул на землю. Свежий пушистый снег, полыхая на солнце синеватыми огоньками, весело заскрипел под его пружинистыми шагами.
Вот и штаб — двухэтажное здание из красного кирпича. Выбивая гулкое эхо в мрачноватом туннелеобразном коридоре, Рубцов остановился возле двери с надписью: «Командир части», постучал. Получил разрешение, вошел в кабинет:
— Товарищ полковник…
Петров не дал Рубцову докончить фразу. Остановил его взмахом руки и, выйдя из-за стола, за которым читал какую-то бумагу, сел в полумягкое кресло. Перегнулся, придвинул к себе поближе еще одно такое же кресло, хлопнул по нему ладонью:
— Прошу!
«Значит, разговор не официальный, — догадался Рубцов. — Тогда интересно: зачем же он меня вызвал? — Окинул полковника коротким испытующим взглядом. — Уже переодеться успел. И вид у него такой, словно вместе с нами на учениях не был. А ведь ему досталось куда больше, чем каждому из нас. Да, но зачем все-таки понадобился я ему?»
А Петров не спешил. Больше того, он словно совсем забыл о Рубцове. Отрешенно смотрел перед собой, нервно покусывая сухие губы.
Не раз и не два приходилось Рубцову быть вместе с командиром полка. Но сидеть вот так, рядом, довелось впервые. И теперь отчетливо видел каждую черточку его лица.
Петрову было, пожалуй, не больше сорока пяти, а поседел на все шестьдесят — на голове ни одного темного волоса не видно. Даже густые, резко очерченные брови и те отливают серебром. Чистый высокий лоб прорезали глубокие морщины. Видно, прожил нелегкую жизнь. И выглядел бы он гораздо старше, если б не глаза. Темные, овальные, с золотистыми искорками на донышке, они удивительно молодили его сухощавое лицо.
Почувствовав, что его разглядывают, Петров поднял голову:
— Извините, старший лейтенант. Задумался. Старое вдруг нахлынуло. Иногда бывает. — Вздохнул: — А потолковать с вами хочу вот по какому поводу. Из Общества польско-советской дружбы, — кивнул на листок бумаги на столе, — прислали письмо, приглашают на открытие памятника. Это в местечке Огрудек, от нас недалеко. Там стали рыть котлован и обнаружили останки партизан.
— Раз так, товарищ полковник, надо ехать обязательно, — проговорил Рубцов, силясь понять, почему командир полка именно с ним ведет речь о приглашении польских товарищей.
— Разумеется, надо. Непременно надо! — с особым ударением повторил Петров. — Но… не могу. — Тяжело поднялся с кресла, скрипя половицами, прошел к окну. Рубцов смотрел на его закинутые за спину, нервно сплетенные в пальцах руки, ждал пояснения: что мешает полковнику ехать. Но тот молчал. Тогда Рубцов сам нарушил слишком затянувшуюся паузу.
— Конечно, быть в дороге после таких учений… — не очень уверенно протянул он. — В году-то такие учения, может, раз бывают…
Снова жалобно скрипнул пол. Петров повернулся к Рубцову:
— Нет, старший лейтенант, совсем не то. Согласен: нелегко пришлось нам в поле. Скажу по секрету: лишь на фронте бывало труднее. Но тут совсем другое. Тут другое…
И опять в кабинете тишина. Но на этот раз продержалась она недолго.
— Помните, осенью к нам прибыло из Союза молодое пополнение? Я рассказал тогда о подвиге маленького партизанского отряда поляков и русских. Они вступили с фашистами в неравный бой, пали все до одного, но врагу не сдались. Помните? Памятник в Огрудке им поставлен…
— Разве, товарищ полковник, такое забудешь? Я будто сам был в том бою…
…Четверо гитлеровцев — один с парабеллумом в правой руке и поводком овчарки, то и дело взвивающейся на дыбы, в левой, остальные с позвякивающими на животах автоматами — гнали по проселочной дороге десятка два пленных. Была среди них когда-то, очевидно, полная, стройная, а теперь сгорбленная, с желтым, опухшим от голода лицом, женщина. Чувствуя, что у нее вот-вот подогнутся ноги и тогда коротко стукнет одинокий выстрел и все будет кончено, она судорожно прижимала к груди завернутого в тряпки ребенка. Сморщенный, как старичок, посиневший, он давно уже перестал плакать, и только по еле уловимому дыханию можно было догадаться, что в нем все еще теплится жизнь.
Не будь этого ребенка, не было бы уже и женщины. Ради него шла, ради него непонятно где черпала силы, твердила, как молитву: не упасть. Впрочем, одной ей все равно не устоять бы. Выручали товарищи. Как только начинала терять сознание, молча подставляли плечи, поддерживали, пока не придет в себя. А она все чаще впадала в забытье, все продолжительнее становились в ее памяти провалы. И вот глубокий, тяжелый обморок.
Очнулась женщина от того, что возле самого уха зло брызнула автоматная очередь: та-та-та-та!.. Осмотрелась, удивилась. По-прежнему прижимая к груди ребенка, лежит на боку под старой березой. Рядом — мужчина, примерно, ее лет, яростно строчит по перебегающим от дерева к дереву фигурам в грязно-зеленых мундирах. Как очутилась здесь, в лесу, кто этот мужчина, откуда взялось столько гитлеровцев, женщина не знала и узнать не успела. Тихонько охнув, ее сосед ткнулся лицом в землю. Тогда она разжала онемевшие руки, прикрыла ребенка прошлогодней сухой листвой. А когда из-за кустов показался грузный фельдфебель, с засученными, как у мясника, до локтей рукавами, в сухое щелканье карабинов и пистолетов, в глухие разрывы гранат властно врезалась дробь вновь ожившего автомата.
Случись тот бой на открытой местности, фашисты, конечно же, перебили бы крошечный отряд в считанные минуты. Они и вооружены были несравнимо лучше, и численностью превосходили значительно. Но в лесу эти преимущества сказались не сразу. Только ближе к вечеру утихла стрельба.
И перестало биться сердце жены полковника — тогда еще старшего сержанта. Уже мертвую, несколько раз прошили ее автоматными очередями фашисты. А что стало с маленькой Олей, неизвестно — на следующий день жители Огрудка в лесу ее не нашли.
Как выглядела его дочурка, для Петрова навсегда осталось тайной. От пленных ведь писем не получали, а Оля родилась в концлагере. И если бы через несколько дней после окончания войны он случайно не встретился с бежавшим из этого лагеря узником, то не узнал бы даже ее имени. Однако в одном полковник был твердо убежден: выживи Оля, она непременно стала бы певуньей. Нет, не обязательно профессиональной артисткой. Мало ли открылось бы перед нею дорог! Может быть, она нашла бы свое призвание там, где сейчас и предположить трудно. Например, уехала бы куда-нибудь за Анадырь на разведку новых золотых приисков или, скажем, водила бы по Волге трехпалубные дизель-электроходы, а возможно, никуда из родного городка и не уезжала бы — разводила б в нем яблоневые сады. Но так или иначе, песни всюду были бы ее спутницами. Ему так этого хотелось! Ведь он никогда не слышал ее голоса…
— Тогда, в беседе с новобранцами, я умолчал о том, что погибшая женщина с ребенком — моя жена и моя дочь, — возвращая Рубцова к прерванному разговору, глухо проговорил Петров. — Ну… это для меня очень тяжело. Поэтому… В общем, умом-то сознаю: они… А сердце не хочет мириться. Вдруг какая-нибудь ошибка, вдруг… Словом, до сих пор надежда еще тлеет, и я боюсь потерять ее совсем…
Наклонив голову, Петров с силой потер седые виски.
— Надеюсь, старший лейтенант, теперь поняли, почему я прошу вас съездить? Поезд идет через пятьдесят пять минут.
— Успею, товарищ полковник, — поднялся с кресла Рубцов.
Петров взял со стола письмо, присланное из Общества польско-советской дружбы, протянул Рубцову:
— Возьмите. Что и как, тут все сказано. В вагоне прочитаете. Ну, счастливо. Идите.
— Есть!
Рубцов направился к выходу. Но у двери остановился.
— Можно, товарищ полковник, один вопрос?
— Да?
— Ведь у нас есть и фронтовики…
— Понял! — живо откликнулся Петров. — Верно, есть и фронтовики… Правда, не так уж много их осталось, но дело не в этом… Я решил послать именно вас, молодого офицера, рождения тысяча девятьсот сорок пятого. Почему? Потом поймете…
Через сорок минут Рубцов был уже в поезде. А через три с половиной часа вышел из вагона.
Встретила его целая делегация: пожилая женщина, девушка и двое мужчин средних лет.
— Селение наше невелико, — мешая русские слова с польскими, проговорила женщина, — гостиницы нет. Но, думаю, в обиде не останетесь. Вот у них, — указала на девушку, шагавшую чуть в стороне, — три комнаты, а живут вдвоем с матерью. Так что стеснять их не будете.
Рубцов ответил по-польски: он сердечно тронут проявленной заботой.
— О-о! — обрадованно удивились мужчины. — Пан офицер говорит по-нашему?
— А почему бы и нет? — улыбнулся Рубцов. — Кровь-то у нас одна — славянская. К тому же здесь, в Польше, служу не первый год.
Разговор стал живым, непринужденным. За ним и не заметили, как поравнялись с домом, в котором Рубцову предстояло остановиться.
— Мама! — едва вошли в уютный дворик, звонко позвала девушка. — Принимай гостя. А я за Данусей с Евой сбегаю. Мигом.
На крыльце показалась невысокая старушка. Как-то очень просто, по-матерински взяла Рубцова за руку, ввела в отведенную для него комнату.
— Располагайтесь как вам удобнее. Полежите, отдохните. А вернется Магда — за подружками побежала, егоза, — поужинаем, кофейку выпьем.
И отдохнул бы Рубцов с удовольствием — усталость от полевых учений все еще не прошла, — и кофе выпил бы не одну чашечку: давно мучила жажда. Но еще сильнее тянуло его к памятнику. Сказал хозяйке пани Барбаре, и она нисколько не удивилась, не стала отговаривать, что, мол, для этого будет время и завтра. Наоборот, его желание восприняла как вполне закономерное.
— Сходите, сходите. Тут совсем рядом.
— Спасибо, пани. Я не задержусь.
Миновав два-три дома, вышел за околицу. Слева — неширокая, с отлогими берегами речушка, справа — березовая роща. На ее опушке, обшитый фанерными листами (завтра их снимут), и возвышался памятник. Так вот где полегли герои! Тут погибла, если действительно это была она, жена полковника, здесь оборвалось дыхание маленькой Оли. Далеко-далеко от родимой земли.
Рубцов прижался спиной к стволу березы. Ветви ее дрогнули, зашелестели, с тихим шорохом посыпался снег. Добрая пригоршня ледяных иголок угодила за воротник — не отряхнулся, не пошевелился. И простуженного карканья вороны, что на соседнем дереве ожесточенно чистила клюв о сухой сук, не слышал. И не видел, как поблизости, на маленькой поляне, окаймленной редким кустарником, мышковала лиса. Его целиком поглотило то, что произошло вот здесь, на этой самой опушке, в марте сорок пятого…
— Эгей, эй, пане поручнику, где вы? Идите скорей!
Рубцов не сразу понял, что зовут его. Медленно, мучительно возвращался к действительности. А Магда стояла уже рядом.
— Идемте! За стол пора. Вы совсем приросли к березе.
— Ничего, оторвусь, — улыбнулся Рубцов. — Разве я долго?
— Еще бы! Десятый доходит. Скорей же. Холодно!
— Вы без пальто? Тогда бегом!
— Догоняйте! — Магда так припустилась, что моментально растворилась в густых сумерках.
Настиг ее Рубцов лишь у самого дома. И поймать не сумел.
Девушка сразу юркнула в комнату, из которой доносились одновременно звон посуды, оживленный говор, музыка, а Рубцов, слегка сконфуженный, прошел к хлопотавшей на кухне пани Барбаре.
— Можно помыть руки? — И тут же восхищенно: — Дочка у вас — вихрь!
— Да уж, боевая, ничего не скажешь, — охотно согласилась пани Барбара.
— Наверное, в отца?
Пани Барбара зачем-то переставила на столе кофейник, помешала в железной печке жарко полыхающий кокс, посмотрела в сторону шумной комнаты — не выглядывает ли, не подслушивает ли кто. Лишь тогда тихо произнесла:
— А какой он, ее отец, она не знает. — Помолчала, добавила: — И я не знаю…
— Как? — удивился Рубцов.
— Так, — неопределенно ответила пани Барбара. Чувствовалось, ей не хочется вести разговор об этом. Но, видимо, боялась показаться неучтивой. — Это длинная история. Но если хотите знать…
Рассказывала тихо, не спеша.
— Раз, уже к концу войны, мимо нашей веси германы вели пленных. И вдруг партизаны — поляки и русские. Перебили охранников — и в лес. Не знаю как, но только выследили их тут каратели, накрыли. Матка Боска, что было, что было! Озверели германы. А партизаны и отбитые ими у гитлеровцев пленные все держались. Держались до последнего…
Вечером каратели ушли, а пани Барбара чуть свет поспешила в березовую рощу. Вернулась с ребенком: нашла под старым деревом. Тайно от односельчан — а их, стариков, старух, можно было тогда по пальцам пересчитать — покинула дом. Чтобы ни единая душа не знала о ее находке. Вернулась в деревню много лет спустя. Получилось — как задумала. Никому и на ум не пришло, что дочь у нее неродная.
— …Теперь уж я и сама в это не верю, — призналась старушка, и каждая морщинка на ее лице дрогнула в счастливой улыбке. — Правда, говорят, вскоре после окончания войны сюда дважды приезжал один русский офицер, может даже генерал, иска-а…
Пани Барбара умолкла на полуслове. На кухню влетела Магда.
— Да что же вы право! Пане поручнику! Мама!
Все это она выпалила залпом, громко — услышал бы и глухой. У Рубцова же слух был отличный. Но он не разобрал ни слова — настолько поразила его Магда. Только сейчас по-настоящему увидел он ее. Увидел — и уже не мог оторвать взгляда.
— Вы… вы так странно смотрите, — смутилась она.
Рубцов шагнул к девушке, по-прежнему не в силах отвести взгляда от ее глаз — темных, овальных, с золотистыми искорками на донышке, — сказал взволнованно, радостно, так, как говорят, когда делают неожиданное открытие:
— Вот вы какая, Магда!