Люди умирают для того, чтобы жило человечество.

Здание швейцарского посольства понравилось не только Ширяеву. В нем оборудовали свои НП командиры нескольких частей дивизии, в том числе 380-го ордена Суворова стрелкового полка. Это не было случайностью. Из посольства были хорошо видны и рейхстаг, и вся прилегающая к нему местность.

Справившись с неотложными делами, Ширяев подошел к окну, долго и внимательно смотрел перед собой. Вот она, бывшая столица бывшей фашистской Германии. Да, все бывшее! Час расплаты для Гитлера и его приспешников пробил.

Позднее будет точно подсчитано: берлинская группировка врага имела в своем составе около 200 тысяч человек, 3000 орудий и минометов, 250 танков и штурмовых орудий. Войсками этого своеобразного укрепленного района руководил, по существу, сам Гитлер, хотя командующим был назначен генерал-полковник артиллерии Вейдлинг. Однако никакие ухищрения фашистского диктатора, решившего оборонять Берлин до последнего человека, никакие отчаянные попытки преданных ему головорезов успеха не принесли. Весь город, за исключением центрального пятачка, в руках советских воинов. Вот как сузилось «жизненное пространство» гитлеровцев, мечтавших о покорении всей Европы! Впрочем, едва ли можно назвать жизненным и это узкое пространство. Ведь на нем не было такого участка, который не простреливался бы со всех сторон нашей артиллерией. Это, скорее всего, пространство смерти.

Смотрит Павел Николаевич в окно из здания швейцарского посольства, и неизмеримой гордостью переполняется его сердце за свой народ, за его воинов-героев, за их оружие. Чего только не нагородили фашисты в Берлине, чтобы не допустить советские войска к его центру. Завалы на шоссе и дорогах, баррикады и траншеи на улицах, установленные на крышах зданий орудия, зарытые в землю танки. Надо было сражаться за каждый дом, из которого стреляло каждое окно, за каждый сад, парк, канал, перекинутый через него мостик… И все это верные сыны Страны Советов преодолели, сокрушили. Осталось еще совсем немного — рейхстаг.

Смотрит Ширяев со своего НП и видит над Берлином десятки, а может быть, и сотни пожаров. Их дым сливается в густые тучи, которые, клубясь и тяжело переваливаясь, ползут над садами, площадями, улицами города. Они плывут и над самим рейхстагом, и над примыкающим к нему парком Тиргартен.

Обстрел и бомбежки превратили огромный парк в кладбище искалеченных деревьев. Их верхушки срезаны снарядами, стволы обгорели, а от иных остались только пни. Вдруг на одном уцелевшем дереве Павел Николаевич разглядел трепещущие на ветру лоскутья. Что это? Приложился к биноклю, понял: на сучьях повисли полотнища парашютов. На них гитлеровцы сбрасывали осажденному гарнизону продовольствие, оружие, боеприпасы…

Тугой удар полоснул по наружной стене рядом с окном, возле которого стоял Ширяев. Рама покосилась, стеклянные брызги разлетелись по всему полу. У самого виска Павла Николаевича, обдав его жарким ветерком, просвистел осколок, врезался в потолок. «Шальной снаряд? Или засекли?»

Перешел к другому окну, стал наблюдать: не сверкнет ли где-нибудь поблизости выстрел из вражеского орудия? Прошла минута, вторая — никаких признаков. Да и вообще грохот боя стал тише, глуше. На фронте такое бывает нередко. Все вокруг стонет, ревет, содрогается, а затем, глядишь, устанавливается подозрительная тишина, чтобы потом быть разорванной раскатистым громом с новой силой возобновившегося сражения.

И сейчас воцарилась пусть неполная, но все же такая тишина, что Ширяев отчетливо услышал, как в соседней комнате (в стене была пробита метровая дыра) кто-то запел:

«Вот ведь какой он, русский человек, — придвинулся поближе к пробитой стене Ширяев. — Тут, можно сказать, кромешный ад, а он поет себе. Да еще как!»

Пел незнакомец действительно хорошо. И не голосом брал — душу свою в слова вкладывал:

Помолчал, протяжно вздохнул и не пропел повторно, а проговорил, да так, что теплее, наверное, и невозможно:

Растревожила песня Павла Николаевича — сладкой грустью захлестнуло сердце, властно и неудержимо навеяло бесконечно дорогие воспоминания. И увидел свою любимую так, будто находилась она не за тысячу километров, а вот здесь, рядом с ним. Увидел ту, кого раз и навсегда назвал своей единственной.

Встретились они в офицерском клубе, на новогоднем вечере. Он был тогда курсантом 1-го Ленинградского артиллерийского Краснознаменного училища имени Красного Октября, она работала телефонисткой. Ширяева подвел к ней курсант-однокурсник:

— Познакомься, Паша. Подружка моей Лены.

Она протянула ему руку, заметно смущаясь, назвалась:

— Олимпиада…

Имя было не очень распространенным и потому, очевидно, показалось сначала Павлу странным. Но вскоре настолько привык к нему, что, вздумай девушка назваться как-нибудь по-другому, ни за что не согласился бы.

Поженились в том же, 1936 году. После окончания им училища приехали в отпуск к его родителям в Ковылкино.

— Молодец, сынок, — похвалил Ширяев-старший, Николай Степанович, — и лейтенантом вот стал, и жену ладную себе выбрал.

— Да будет тебе, отец, вгонять невестку в краску-то, — довольно улыбаясь, проговорила Ольга Васильевна. — Идите-ка, ребятки, погуляйте, пока мы соберем на стол.

«Ребятки» — сразу же на Мокшу, благо она рядышком, потом в лес, где позванивали на ветру деревья такой высоты, что их макушки переговаривались с самим небом.

Олимпиаде понравилось все: и родители Павла, и само Ковылкино, и его окрестности. Поэтому чаще всего отпуск проводили здесь. Зимой вихрем спускались с крутых горок на лыжах, летом рыбачили в Мокше, вытаскивали из омута лоснящихся от жира усатых сомов. И, конечно же, купались. Чаще на излюбленных песчаных отмелях, а иногда выбирали незнакомые места, где крутились предательские воронки. В таких случаях Павел говорил:

— Ты обожди, Липонька, сначала махну с берега я.

— Почему первым все ты да ты?

— Потому что я старше тебя, — хитро прищуривался Павел.

Он на самом деле был старше. Она родилась 20-го, а он на день раньше — 19 июня 1914 года…

До чего же счастливое было время! Подумать только: целыми днями находились вместе. Если же расставались — ненадолго, да и то лишь в тех случаях, когда он брал ружье и уходил в глухие дебри леса. Но так — в отпуске. А вообще-то разлука была постоянным спутником их семейной жизни. То уезжал в летние лагеря, то полгода учился на курсах усовершенствования командного состава — закончил отделение командиров топографических батарей, потом с первого до последнего дня — война с белофиннами. Теперь вот уже почти четыре года — Великая Отечественная…

И выходит, не так уж много они пробыли вместе, рядом, хотя после их женитьбы прошло девять лет. И каких лет-то! Тут уж не скажешь: «Как мало пройдено…» И пройдено немало, и пережито — иному хватит на весь век. Девять лет назад был курсантом, теперь — подполковник. Тогда познавал азы военного дела, сейчас — командующий артиллерией дивизии. Не волею слепого случая занял эту большую и ответственную должность — шел к ней трудной дорогой ратного труда, поднимаясь с одной ступеньки на другую. Командовал взводом, батареей, дивизионом. Был заместителем начальника, потом начальником штаба, а затем командиром полка. И какую бы должность ни занимал, старался отдавать ей всего себя. Потому, наверное, восемью высокими правительственными наградами отметила любимая Родина его усердие в Великой Отечественной войне…

…«Моя любимая» сменилась песней о том, как «на позицию девушка провожала бойца». Пел один и тот же человек — Семенов. Павел Николаевич давно узнал его по голосу. «Вот ты какой, Петро! — восхищался он про себя. — Артист настоящий!..»

Внезапно Семенов оборвал песню на полуслове. Гулко стукнула дверь, кто-то, очевидно прямо с порога, возбужденно крикнул:

— Ой, хлопцы, що я бачив!

Оказалось: в нескольких метрах от разрушенного моста через Шпрее, спасаясь от пуль и осколков между каменными глыбами разрушенного здания, пристроился гвардеец-пехотинец. Тут же, рядом с ним, стоял вышвырнутый взрывной волной из ювелирного магазина ящик с наручными часами. Когда мимо гвардейца кто-нибудь из бойцов пробирался в сторону Кенигсплаца, он протягивал ему часы, говорил:

— Поставь, браток, точное время, чтобы знать, во сколько взовьется наше знамя…

И никто не улыбался словам гвардейца. Люди бережно принимали из его рук часы, переводили стрелки. Каждый твердо верил, знал: рейхстаг будет взят. Вопрос заключался лишь в том, когда и во сколько.

На какое-то время в соседней комнате установилась пауза. Потом голос Семенова:

— Кому не лестно первым водрузить свой стяг? Если такая доля выпадает мне, не будет, однако, человека счастливей на всем земном шаре!

Не сбылась мечта бесстрашного разведчика. Вражеский пулеметчик скосил его, когда до рейхстага оставались считанные метры. Семенов уже видел центральный вход. И даже наметил вторую слева колонну, к которой решил прикрепить свой флаг. Для этого надо было так немного — перебежать площадь. За его спиной — тысячи километров фронтовых дорог. Многие из них полил своей кровью. Дважды расторопные писари заполняли на него похоронки. А он оба раза выжил. Выжил, чтобы бить, бить, бить врага. И вот — последний рубеж. Всего-навсего единственная площадь. Что она по сравнению с теми тысячами километров? Капля в море…

— Вперре-ед!..

Будто сработала мощная катапульта — жаркой тенью метнулся Семенов из окопа. Такие же тени бежали слева от него, справа. Лица яростны. Рты перекошены. Клокочуще-хриплое дыхание.

Бьют вражеские автоматы, бьют пулеметы. Сотрясают воздух фаустпатроны. Вокруг все воет, свистит, грохочет.

— Впере-ед!..

Падает молодой щуплый пехотинец, бежавший рядом. Семенов, не оглядываясь, перепрыгивает через дымящуюся воронку, пробирается через ров по перекинутой через него балке.

— Впере-е-ед!..

До намеченной колонны метров пятьдесят — шестьдесят. Семенов выхватил из-под гимнастерки красное полотнище, и оно затрепетало над его головой. А спустя секунду что-то огненное ударило в грудь. И в этот же миг он увидел у центрального входа пулеметчика. Успел, прежде чем упасть, швырнуть в него гранату.

Сердце Семенова умолкло, дыхание оборвалось, но стиснутый в руке красный флаг он не выпустил. И полыхающая ярость уже не перекашивала лицо — оно было покойно и даже умиротворенно. Он ведь не знал, что брошенная им граната до пулеметчика не долетела. Умер прежде, чем она разорвалась.

С неистовством обреченных защищали рейхстаг засевшие в нем фашисты. Сам воздух, раскаленный свинцом, дышал смертью. А раз так, можно ли удивляться тому, что и вторая атака наших стрелковых подразделений захлебнулась? И третья тоже. Командующий фронтом предвидел это, когда отдал приказ Ширяеву выдвинуть артиллерию на прямую наводку. Только так можно было сокрушить остервенелого врага. В считанные минуты уничтожить цели, которые трудно было поразить с закрытых позиций. В минимальные сроки проложить дорогу пехоте к рейхстагу.

Приказ выполнен. Павел Николаевич ненадолго покидает НП, чтобы еще раз лично убедиться в готовности артиллеристов. Побудет в одной батарее, спешит в другую. Укрывшись за щитами пушек, бойцы жадно докуривали последние цигарки. Молчали. Лишь изредка кто-нибудь бросит два-три скупых слова да на всякий случай обменяется адресами. Знали: не все останутся сегодня в живых, но о смерти думать не хотели. Ведь до мира оставались считанные дни.

Павел Николаевич снова вернулся на наблюдательный пункт. Весь он — как туго сжатая пружина. Не спуская с часов воспаленных глаз, ждет. Ждет, когда по радио раздастся условный сигнал «Гром» и сотни гаубиц, пушек, реактивных установок, минометов, танковых орудий ударят по одной и той же цели.

От напряженного ожидания у Ширяева перехватывает дыхание. Пожалуй, ни разу за все годы войны не испытывал он подобного волнения. Ибо никогда не возлагалось на него столь важное задание, ни к одному сражению не готовился с такой неуемной энергией. Четкость его распоряжений, решительность его действий стали той силой, которая всю подчиненную ему артиллерию стиснула в один могучий кулак, готовый вот-вот обрушиться на голову врага.

Когда, штурмуя квартал за кварталом, наши войска неудержимо, как сама судьба, продвинулись к центру города, Ширяев собрал командиров приданных и поддерживающих артиллерийских частей и подразделений.

— Вы получили, товарищи, и устное — по телефону, — и письменное распоряжение о выдвижении орудий в передовые отряды пехоты. Проверка, проделанной вами работы свидетельствует: задача ясна всем. И все-таки хочу еще раз напомнить, чтобы отнеслись к ее выполнению с полной ответственностью. Подчеркиваю, товарищи: это личный приказ командующего фронтом.

Столь же немногословно, зато предельно четко пояснил, кто, где и какую огневую позицию должен занять. Правда, представителю гаубичной бригады Войска Польского хотел растолковать все более подробно, но тот предупредительно поднял руку.

— Все понятно, товарищ подполковник, досконально ясно. — Прильнул к стереотрубе, без единой ошибки обрисовал назначенный его артиллеристам район огневых позиций.

— Хорошо! — кивнул головой Ширяев. — Теперь прошу запомнить ваш сектор обстрела. Видите бронеколпак? И первый проем в здании рейхстага тоже? От того колпака до того проема. Задача — подавить огневые точки, уничтожить живую силу…

После всех этих и других необходимых указаний и распоряжений Ширяев, казалось бы, имел право сказать: ну вот, мол, дело сделано. Куда там! Считал: в подготовке артиллеристов к штурму рейхстага предприняты лишь первые шаги. И ни себе, ни подчиненным не давал передышки. Сам, капитан Плотников, остальные люди штаба артиллерии неотлучно находились в передовых отрядах пехоты. Встречали артиллеристов и помогали установить орудия на огневые позиции. Контролировали их действия. Проверяли готовность к бою и знание поставленных задач. Определяли, какими снарядами стрелять по тому или иному объекту — бронебойными, бетонобойными, осколочно-фугасными. Если цель представляла особую важность, скажем закрытый танк, против нее для надежности устанавливали по два орудия.

…И вот наконец-то сигнал: «Гром!» Ширяев подал команду — и не узнал своего голоса. Будто не он, а кто другой выдохнул резко, повелительно:

— По рейхстагу — огонь!

Нет, это был не только условный сигнал — это был настоящий гром. Грохот прокатился такой, что земля заколыхалась под ногами, судорожно вздрогнул небосвод. И, наверно, именно потому, что «бог войны» заговорил с силой небывалою, сокрушающей все и вся, когда, казалось, самое разумное для гитлеровцев — прекратить бессмысленное сопротивление, а они вместо этого ответили весьма чувствительным ударом, наверно, поэтому артиллеристы ожесточились. Получай же, фашистская мразь! Но и ожесточенные, посылая снаряд за снарядом в горячие казенники стволов, пытались понять: ради чего, во имя чего продолжают немцы войну, льют и льют людскую кровь? Все же ясно — разгром неминуем. Это поняли даже ближайшие помощники Гитлера — Геринг и Гиммлер. Спасая свою шкуру, они вместе со многими другими высокопоставленными головорезами покинули Берлин, гарнизон которого находился в катастрофическом положении. В городе голод, паника. Еще 21 апреля полностью остановились все предприятия, ибо кончились запасы угля. Прекратилась подача электроэнергии и газа. Транспорт не работал…

Но вот, вопреки всякому здравому смыслу, гитлеровские войска остервенело огрызаются. Значит, единственное средство, способное охладить их воинственный пыл, — развеять в прах. И, выполняя поданную Ширяевым команду, с яростными лицами, артиллеристы бьют, бьют, бьют…