На первый день было запланировано только для одной артиллерии миллион 197 тысяч выстрелов. Фактически было произведено миллион 236 тысяч выстрелов. 2450 вагонов снарядов, то есть почти 98 тысяч тонн металла, обрушилось на голову врага. Оборона противника уничтожалась и подавлялась на глубину до 8 километров, а отдельные узлы сопротивления — на глубину до 10—12 километров…

Их было трое: подполковник Павел Николаевич Ширяев, помощник начальника штаба артиллерии дивизии капитан Александр Плотников и еще не привыкший к новому офицерскому званию (прошла всего неделя, как он стал младшим лейтенантом) бесстрашный разведчик Петр Семенов. Они сидели на опушке соснового бора, изумрудным островком вкрапленного в крутой песчаный пригорок. Отсюда хорошо открывалась окружающая местность. Сразу за бором, на поросшей кустарником горе, сиротливо стояла ветряная мельница с одним уцелевшим крылом. Примерно в полукилометре от нее — крохотное озерцо с разбегающимися во все стороны затонами. Чуть дальше тянулась лента широкой и полноводной реки. А у самого горизонта виднелись неровные очертания города, два дня назад взятого штурмом войсками 1-го Белорусского фронта.

Все это: и гора с ветряной мельницей, и причудливое озеро, и кирха на окраине города, острым шпилем воткнутая в синее весеннее небо, — выглядело живописно, как бы напрашивалось на похвалу, однако капитан Плотников, долго не отрывавший от этой картины взгляда, вдруг продекламировал:

Продекламировал вроде ни с того ни с сего, но Ширяев с Семеновым нисколько не удивились. Думы их были о том же самом — об отчем крае. Они и раньше в мыслях своих, в мечтах своих часто-часто находились там, в родимой сторонке. А теперь, когда взяли вот этот, последний на подступах к гитлеровской столице сильно укрепленный город, когда стало совершенно очевидно — война подходит к концу, мысли о доме, о семье уже не покидали их.

— Поверите ли, товарищ подполковник, — признался Семенов, истолковав прочитанную Плотниковым строку Грибоедова как приглашение к милому сердцу разговору, — мне и сны стали сниться другие. Вы же были до войны в Новосибирске, и я рассказывал вам, где стоит наш дом. Вот, едва закрою глаза, вижу его во всех подробностях… Отец, он машинист, только вернулся из поездки и плещется в сенях, отмывает руки от мазута. Мать орудует ухватом в печке. А рядом с домом, на запасном пути, локомотив обволакивается паром: шх-шх-шххх…

Лицо Семенова озарилось такой счастливой улыбкой, что ее не смог омрачить даже багровый рубец, который, стянув на щеке кожу, придавал лицу хмурое, суровое выражение.

— Ну, Петро, чего же ты замолчал? Или все пары «шх-шх» кончились? — засмеялся Ширяев. — А какие сны прежде видел?

— Все больше, товарищ подполковник, смутные, тревожные, — весьма довольный тем, что начальник охотно поддерживает беседу, отвечал Семенов. — Да разве мне одному они снились? Время было такое. Сколько полегло наших и сколько еще, знал, ляжет… А теперь уж самому фашисту вот-вот каюк.

— Верно, близок конец войне, — согласился Ширяев. — До Берлина, если по прямой, осталось совсем немного.

— Шестьдесят километров, — уточнил Плотников.

— Да, шестьдесят — семьдесят. Потому и цепляются гитлеровцы за каждый куст, каждую кочку. Видел, Петро, во что превращен город?

— Камень на камне, — согласился Семенов. Пожал плечами, покачал головой, — Никак я не пойму, товарищ подполковник, этих фашистов. Ну ладно, допустим, такая у них натура: жечь, разрушать, уничтожать все чужое, все, что сделано не их руками. Всю Польшу вон растерзали, по всей нашей Белоруссии, по Украине пепел развеяли. Но ведь этот-то город их. Как же они могут?

Ширяев перебил:

— В том-то и дело, брат, что не их, в том-то и дело. Ты не знаешь. И многие, к сожалению, не знают. Между тем эта земля — исконно польская. Около трех столетий тому назад немцы заграбастали ее насильно. Наша, и точка. И чтобы вышибить даже память у поляков о ней, все переиначили на свой лад. Не довелось тебе слышать, как назывался раньше этот город по-польски? Костшин. Понял? А немцы переименовали его в Кюстрин. И городок Болеславец перекрестили в Бунцлау. Ну а вон та река? На карте она значится Одер. Это по-немецки. По-польски же — Одра. Тоже понял? Вот как оно все на самом-то деле.

— Если так, товарищ подполковник, надо по справедливости… Чтобы немцы вернули Польше ее земли. И реку эту. И город. И все…

Ширяев ответил, что так, пожалуй, и будет. Даже не пожалуй, а наверняка. Справедливость непременно восторжествует — старые границы будут восстановлены, но сначала их надо отвоевать, а это потребует огромных усилий. Здесь, на Одере, гитлеровцы чуть ли не каждый фольварк в крепость превратили. Вот хотя бы Кюстрин…

Для советских командиров, в том числе и для Ширяева, не было секретом, что заставило гитлеровцев сопротивляться в Кюстрине со столь свирепым отчаянием. Расположенный на берегах Одера и Варты, город лежал на главном берлинском шоссе, на кратчайшем пути к германской столице и являлся важным опорным пунктом на ее подступах. Кроме фортов старой крепости здесь имелись укрепления, построенные по последнему слову техники. Фашисты не жалели ни усилий, ни средств для того, чтобы укрепления эти сделать неприступными. Призывали, требовали, угрожали: «Ни шагу назад! Кюстрин — ворота Берлина!» Маленькая газета с громким названием «Крепость Кюстрин» так и писала: «Советы будут пытаться как можно скорее овладеть средним течением Одера и крепостью Кюстрин — воротами Берлина. Наша задача — держать эти ворота закрытыми».

Командование гитлеровской Германии бросило сюда эсэсовские полки, моторизованные отряды, охранные части. Во главе их был поставлен генерал-лейтенант Райненфарт — тот самый возвеличенный Гитлером убийца, что особо отличился жестокостью при подавлении восстания в Варшаве. Он построил в городе новые оборонительные сооружения, поставил пулеметы на крышах домов и за спинами своих солдат. На всех улицах, площадях, на берегах рек — словом, всюду были возведены баррикады из рельсов, из шпал, из стальных труб, из битого кирпича…

Нет, ничто не помогло. Кюстрин пал. В боях за него наши войска взяли в плен больше трех тысяч гитлеровских солдат и офицеров, в их числе самого коменданта города.

Теперь от Кюстрина надо было сделать бросок к столице германского государства. Советское командование готовилось к этой операции очень тщательно. Оно отлично понимало, что немцы ждут здесь удара, предпринимают против него свои контрмеры. Поэтому было решено обрушиться на обороняющиеся войска противника с еще не виданной силой, использовать массу артиллерии, авиации и танков. Для этого требовалось проделать воистину гигантскую работу. Ведь суметь в короткий срок скрытно сосредоточить в районе боевых действий всю многочисленную технику и средства передвижения — дело исключительно сложное и трудное. Тем не менее оно было успешно осуществлено.

С тех пор как Ширяев стал командующим артиллерией дивизии, выспаться досыта ему не удалось ни разу. Вздремнет часок-другой — и снова на ногах. Но в ночь на 16 апреля не только он, но и ни один человек не ложился спать. Каждый солдат и сержант, каждый офицер и генерал понимал: приближаются минуты решающего события.

— С первого дня на фронте, всякое повидал, ко всему вроде бы привык, а волнуюсь, будто новобранец, который и пороху-то настоящего не нюхал! — откровенно признался капитан Плотников. — Интересно, товарищ подполковник, и другие так же?

Ширяев ничего не ответил подчиненному. Он все еще находился под впечатлением Обращения Военного совета фронта, подписанного Маршалом Советского Союза Г. К. Жуковым. Его только что прочитали всему личному составу.

«Боевые друзья, — говорилось в Обращении, — товарищ Сталин от имени Родины и всего советского народа приказал войскам нашего фронта разбить противника на ближних подступах к Берлину, захватить столицу фашистской Германии — Берлин и водрузить над нею Знамя Победы. Кровью мы завоевали право штурмовать Берлин и первыми войти в него. Я призываю вас выполнить эту задачу с присущей вам воинской честью, доблестью и славой».

Призываю выполнить… Призываю выполнить… Почему-то именно эти два слова особенно сильно врезались в память. Ширяев подошел к Плотникову, еще раз спросил:

— Капитан, все предусмотрено, ничего не забыто?

— Так точно, товарищ подполковник. И у артиллеристов, и у минометчиков порядок. Огневые позиции заняли там, где вы приказали — раз. Задачи по подавлению и разрушению целей знают отлично — два. Боеприпасами обеспечены полностью — три… — загибал Плотников длинные пальцы, пытаясь скрыть их предательскую дрожь, вызванную горькой обидой.

Плотникову казалось, что ему не вполне доверяют, что, будь сейчас сам начальник штаба здесь, а не в санбате или, может, уже в госпитале, Ширяев не спрашивал бы у него с таким пристрастием одно и то же. Но Плотников заблуждался. Вопрос, трижды заданный ему, перед собой Ширяев ставил десятки раз. Потому что, если б обнаружилось хоть малейшее упущение в столь ответственную ночь, он не простил бы этого ни себе, ни работникам своего штаба. Но в первую очередь все-таки себе. Вот почему с таким нетерпением ждал предстоящую артподготовку. Скорее, скорее бы она началась, тогда отпала бы ненужная тревога — все же сделано, все предусмотрено.

А время двигалось невыносимо медленно. Чудилось, ночи не будет конца, еле-еле перевалила на вторую половину. Ширяеву стало в блиндаже невмоготу. Выбрался на волю, хрустнул плечами так, что гимнастерка затрещала на груди, втянул в себя напоенный речной свежестью воздух. У противника — как всегда. Через каждые десять минут ухает дежурная стопятидесятипятимиллиметровая пушка. Одна за другой вспыхивают над землей ракеты, обливая ее нестерпимо ярким светом. Иногда черноту глухого неба прошивает выгнутая строчка трассирующих пуль. А у нас тихо. Настолько тихо, что Ширяев зажимает ладонями виски, чтобы смягчить боль от пронзительных толчков крови. Сердится. «Что я, на самом деле? Пусть гитлеровцы волнуются». Спрашивает себя: понимают ли фашисты, что означает эта тишина? Предчувствуют, чем грозит она им? Догадываются, какая сила против них притаилась вдоль дымчатого в лунном свете берега сонного Одера?

Выписав крутую дугу, вспыхивает очередная ракета. Освещенные стрелки наручных часов показывают: четыре тридцать три. Еще целых двадцать семь минут! Ширяев возвращается в блиндаж. Болят уже не одни виски — ломит напружинившиеся мускулы. Скорее бы, скорей!.. И вот — наконец-то! — пять часов.

Хлестко, дружно ударила вся артиллерия дивизии, однако гул ее выстрелов потонул, растворился в общем грохоте. Ибо в тот же самый миг, в пять ноль-ноль, открыли огонь тысячи других орудий, тысячи минометов, сотни «катюш». Над затянутой предутренним туманом местностью поднялось багровое зарево, и тотчас, как живая, вздрогнула земля.

Мины, снаряды, огненные кометы «катюш» рвались вперемежку. Их близкие разрывы слились в сплошной гул. И столбы дыма и земли тоже соединились в сплошную, клубящуюся стену. Передовая немцев скрылась из виду. Артиллерийский же гром все нарастал. Не успевали погаснуть короткие молнии одного орудийного залпа, как тут же сверкали вспышки другого.

Ширяев снова выскочил из блиндажа. Властно врезаясь в пушечный и минометный грохот, над головой гудели «петляковы». Шли волна за волной. Сминая, круша вражескую передовую, обрушивали бомбы. Тяжело горбилась вздыбленная земля…

И вдруг воздух прочертили разноцветные ракеты — сигнал для установленных друг от друга через каждые двести метров ста сорока прожекторов. Свет их был настолько ошеломляющ, что захваченные в плен гитлеровцы рассказывали: «Мы думали — сходим с ума, нам казалось — это с неба свалилось солнце».

Ни один объект атаки для наших танков и ринувшейся вслед за ними пехоты не остался незамеченным — поле боя заливало свыше ста миллиардов свечей! Вырванный из темноты противник был ослеплен и оглушен, деморализован и подавлен. А артиллерия все наращивала мощь огня. К рассвету советские воины преодолели первую вражескую позицию и, не делая передышки, начали атаку второй…

Спустя почти четверть века Георгий Константинович Жуков напишет книгу «Воспоминания и размышления», посвятив в ней немало страниц Берлинской операции. Подробно расскажет бывший командующий 1-м Белорусским фронтом и про ту незабываемую ночь — с 15 на 16 апреля 1945 года, особо подчеркнет колоссальную работу артиллеристов, которые лишь в течение первых суток сражения произвели 1 236 тыс. выстрелов.