Войска 1-го Белорусского фронта, сломив сопротивление окруженного гарнизона немцев, сегодня, 18 марта, овладели городом и портом на Балтийском море Кольберг… Столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует доблестным войскам 1-го Белорусского фронта, в том числе 1-й польской армии генерал-лейтенанта Поплавского, овладевшим городом и портом Кольберг, двенадцатью артиллерийскими залпами из ста двадцати четырех орудий.

После успешного прорыва обороны противника на Висле, южнее Варшавы, Ширяев с подчиненными ему артиллерийскими и минометными подразделениями снова вернулся в родной 79-й стрелковый корпус. Но об отдыхе не могло быть и речи. Стало известно, что дивизия примет участие в боях за Померанию.

Началась усиленная подготовка к новой операции. И как-то незаметно, вроде бы даже неожиданно наступила зима. Чуть ли не до последних дней декабря прилежно грело солнце, в садах тихо позванивала багряная листва, в воздухе, пропитанном неизменным запахом гари, плавали невесомые паутинки. И вдруг ударили морозы. Затвердела земля, стала будто чугунная. Отяжелела, замедлила бег Висла, а затем, скованная голубоватым льдом, и совсем остановилась. С Балтики, куда, освободив в середине января Варшаву, устремились наши войска, подул ледяной ветер. Зачастили вьюги, порой целыми сутками не унимались. А то поднимется метель, надрывно поет-завывает: ую-ую-у-у-у! Сечет сухими снежинками лицо, слепит глаза, забивает дыхание.

— Чтоб ты колом застряла в горле фрицев! — ругались артиллеристы и минометчики. — Света белого не видно.

— Но ведь и фрицы не видят, — отвечал Ширяев. — Выходит, не им на руку метели, а нам. Наступаем-то мы.

Он постоянно находился в боевых порядках полков.

— А где же мне быть? — удивился искренне, когда однажды на совещании офицерского состава командир дивизии сердито заметил, что начарт все время лезет в самое пекло. — До НП ли, если все время в движении. Сами знаете, товарищ полковник, вчера прошли тридцать километров, а до того — еще больше…

В одно раннее февральское утро Ширяев приехал в артиллерийский полк. Вечером он предупредил командира полка, что разведка донесла: противник готовится предпринять контратаку. Теперь хотел лично удостовериться, все ли в полку предусмотрено к ее отражению. Сначала привычка старого разведчика привела его во взвод управления. И здесь неожиданно встретился с Петром Семеновым — однополчанином еще в финской кампании. С тех пор как они расстались, минуло почти пять лет — и каких лет! — но друг друга узнали сразу. И пока, вытянув руки по швам, Семенов соображал, как же ему вести себя со своим бывшим начальником, тот стиснул разведчика в железных объятиях.

— Петро! Ты? Ты?! Как ты здесь оказался? Когда прибыл? Уже неделю? После госпиталя? Дорогой друже!..

Отступил назад, при колеблющемся огоньке коптилки оглядел Семенова — приземистый, ширококостный, с бугристыми плечами силача и мягкой неслышной походкой потомственного охотника-сибиряка. Все такой же, каким был во время финской…

Ту войну Ширяев прошел от начала до конца — с ноября тридцать девятого по март сорокового года. Был он тогда старшим лейтенантом, занимал должность помощника начальника штаба артиллерийского полка по разведке, что входил в состав 8-й армии, действовавшей на петрозаводском направлении.

Впоследствии, в битве с гитлеровскими оккупантами, кроме радости побед Павлу Ширяеву довелось, полностью испытать, почем фунт лиха. Однако и в финских снегах порой бывало не легче. Зима тогда выдалась такая, что не в присказке, а на самом деле на лету замерзали воробьи и тут же превращались в ледяные комочки. Бои же приходилось вести в лесисто-болотистой местности, где не только населенных пунктов, в которых можно бы погреться, но и дорог-то почти не было. Между тем наступление велось на глубоко эшелонированную и хорошо подготовленную оборону неприятеля. Поэтому в иные дни удавалось продвинуться вперед не на километры — на считанные метры. А когда вышли к озеру Колан-Ярви, то и совсем застряли.

Шириною до полукилометра и длиною до шести километров, озеро разделяло передний край противника и наш. Его противоположный берег, покрытый густым лесом, был буквально усеян тщательно замаскированными огневыми точками и инженерными сооружениями. Потому-то вражеский рубеж казался тем самым «чертовым орешком», которого никогда не раскусить.

Первый выход Ширяева на разведку оказался неудачным. Когда по прибрежному кустарнику Колан-Ярви пробирался в сторону неприятеля, его засек снайпер. Спасла ветка орешника. Пуля перерубила ее пополам и, срикошетив, прожужжала возле уха. Ширяев метнулся за пень, увенчанный богатырским снежным шлемом, и, дождавшись темноты, вернулся в полк.

— Считай, повезло, — выслушав короткий доклад своего помощника по разведке, сказал начальник штаба. — «Кукушки» промахиваются редко.

«Как случилось, что попал на мушку вражеского снайпера? — досадовал Ширяев. — Где просчитался? Сколько раз там, в родном Ковылкине, приютившемся в буйных лесах Мордовии, высматривал настороженную тетерку на сухом суку с такого расстояния, что другому и дерева не увидеть. Десятки раз подбирался к мышковавшей лисе, не хрустнув ни одной сухой былинкой. А тут вот попал впросак и едва жизнью не поплатился — ветка-то орешника покачивалась возле виска. Выходит, человек более чуток, чем птица, чем зверь…»

К рекогносцировке Ширяев готовился с особой тщательностью. Придирчиво осмотрел маскхалат — чтобы ни одного демаскирующего пятна, капюшон надел так, что виднелись лишь глаза. Проверил лыжи, крепления к ним, палки — не издают ли хоть малейшего скрипа? Пробираться к намеченной точке решил не по берегу озера, а обходным путем. Для этого, правда, придется сделать немалый крюк, зато ветер будет прямо в лицо, от противника.

В напарники Ширяев выбрал красноармейца Петра Семенова. Ему не было еще двадцати, но по выдержке, бесстрашию не уступал и бывалому воину. Родился и рос в Сибири, с мальчишеских лет отец, известный в округе охотник-медвежатник, брал его с собой в тайгу. Широкогрудый, приземистый, Петр на первый взгляд казался медлительным, даже неповоротливым, на самом же деле был стремителен, ловок и на зависть вынослив.

Короткий зимний день пошел на убыль, когда разведчики двинулись в путь. Ширяев впереди, в нескольких метрах от него — Семенов. Словно призраки, невидимые и неслышные, скользили среди густо запорошенных снегом деревьев, по ложбинкам, маскируясь за высокими сугробами. Они благополучно миновали то место, где вчера подкараулил его снайпер. И тут внезапно тело Ширяева пронзила страшная боль — он потерял сознание. В себя пришел за комлем вековой сосны, вывороченной бурей. Едва открыл глаза, услышал взволнованный (это было так непохоже на Семенова) голос:

— Товарищ старший лейтенант, лежите спокойно, вы ранены. Вам надо…

— Никуда мне не надо, лучше помоги-ка!..

Семенов просунул руку под Ширяева, без видимого усилия приподнял его. Ширяев сел, прижавшись спиной к корневищу, проследил взглядом до обезглавленного молнией клена, возле которого упал и где теперь на взрыхленном снегу диковинной розой распустилось кровавое пятно.

Общими усилиями перевязали рану, проверили винтовки — не повредили ли, не набился ли в каналы стволов снег. Убедившись, что все в порядке, Ширяев задумчиво спросил:

— Никак не пойму, Петро, как он не прикончил нас, пока ты тащил меня в это укрытие?

— Я же, товарищ старший лейтенант, мигом, — уже своим обычным, спокойным, голосом ответил Семенов. Рассудительно добавил: — Да и зачем ему было торопиться? Второпях-то промажешь, а себя выдашь. А так, однако, крепко держит нас на мушке. Знает — незаметно нам отсюда не уйти.

— Это он так думает? Или ты?

— Он. А я… Вот позади овражек — рукой подать. Снег по шею. Прокопаем траншею, ползком — и нет нас.

— Верно, овражек. И ползком — тоже верно. Ну а придут другие, наши же товарищи, а он так и будет безнаказанно их щелкать?

Ширяев внимательным взглядом осмотрел все вокруг. В нескольких шагах от поваленной сосны, за которой схоронились разведчики, росла семейка молодых березок. Лежа на боку, Семенов принялся пробивать к ним в снегу ход сообщения. Чтобы враг не догадался об этом, действовал с величайшей предосторожностью, неторопливо, и времени на «туннель» ушло порядочно. Когда наконец добрался до березок, над озером повисли пепельные сумерки. И это оказалось разведчикам на руку. Как только Семенов, теперь уже лежа в снежной траншее на животе, дернул туда-сюда стволы двух березок и они, дрогнув, зашелестели верхушками, Ширяев чуть-чуть высунулся из-за комля, впился взглядом в ту сторону, где, по его предположению, должен был находиться снайпер. Через секунду на одной из разлапистых елей сверкнул огонек, послышался выстрел. Не успело смолкнуть его эхо, как в ответ бабахнуло. И снайпер, с треском ломая сучья, рухнул с дерева.

Ширяев благодарно погладил винтовку. Затем с трудом поднялся на онемевшие ноги. Семенов удовлетворенно подытожил:

— Откуковала «кукушка»…

Еще не раз и не два уходил Ширяев на рекогносцировку. С помощью верных товарищей по оружию, а также зорких оптических приборов он разгадал и разведал не только всю систему огня и инженерных сооружений противника, но и его тактику. Это дало артиллеристам возможность открыть по белофиннам прицельный губительный огонь, Колан-Ярви пал.

Советское правительство наградило тогда Павла Николаевича орденом Красной Звезды. Вручал ему орден в Кремле Михаил Иванович Калинин.

С тех пор минула, кажется, целая вечность, на самом же деле не прошло и пяти лет. Вот и Семенов почти не изменился. Правда, лицо стало более строгим, каким-то хмурым, сумрачным, но это, пожалуй, от багрового рубца на щеке.

С ранения и начали разговор. Оказалось, оно у Семенова не одно: и пуля след оставила, и осколок, и кинжальный фашистский штык.

— Все как на медведе заросло, — мрачновато пошутил Семенов.

Неторопливо и скупо поведал: на каких фронтах воевал, где лечился в госпиталях, когда стал сержантом, за что получил орден Отечественной войны и орден Красного Знамени…

— А вот этот, — показал себе на грудь, — в Варшаве польский генерал приколол. Боевой Крест по-нашему называется.

— Если не ошибаюсь, по-польски Кшыж Валечных? — Ширяев помолчал, заглянул в глаза бывшему однополчанину: — Хочешь снова ко мне?

— Само собой, товарищ подполковник. Только как это сделать?

— То уж моя забота. Считай, мы опять вместе. Разведчиком и будешь.

Командир взвода управления, чернобровый, горбоносый лейтенант, предупредительно кашлянул, давая понять, что пришла его очередь вступить в разговор со старшим начальником, сказал:

— Не нравится мне сегодня фриц, товарищ подполковник. Ракеты одну за другой подвешивает. Дежурная батарея всю ночь не умолкала и сейчас ухает. Вот-вот ударить может.

— А что ему остается делать? — сказал Ширяев. — Куда пятиться? К главной полосе обороны прижали.

Он попрощался с разведчиками и по бездорожью, приминая похрустывающий снег, направился на наблюдательный пункт командира полка. Как бы в подтверждение слов лейтенанта, над головой, подвывая, пролетел снаряд. Стреляли все с той же дежурной батареи. Потом над высоткой медленно поплыла осветительная ракета, разбрасывая не такие уже яркие, как ночью, искры. А вот нечто новое: приглушенный рокот танковых двигателей и еле уловимое лязганье гусениц. Ширяев остановился, прислушался. «Почудилось или на самом деле?» Разобраться не успел. Посыпались снаряды. Трах! Трах! Трах! Все чаще, все гуще, все ближе.

Противник начал артиллерийскую подготовку. Звезды на небе уже померкли, открылось убегающее вдаль от высотки снежное поле, и теперь на нем хорошо были видны рыжие султаны разрывов.

Потом, внезапно вынырнув из-за облаков, налетели «хейнкели». С пронзительным воем устремляясь в пике, сбрасывали продолговатые черные «груши», которые, набрав скорость, исчезали из глаз, а затем рвались, вздымая груды мерзлой земли.

Отбомбившись, «хейнкели» вышли из пике и едва скрылись за высоткой, как из-за гребня показались танки. Покачивая длинными стволами, расползлись по всему полю. Останавливались, делали выстрелы — и снова к нашим передовым. Артиллеристы дружно отвечали, и вот первый танк скособочился, смрадно зачадил. Вспыхнул второй, закрутился на месте третий, потеряв разбитую гусеницу.

«Хорошо, хорошо, ребятки», — хвалил про себя артиллеристов Ширяев, наблюдая в стереотрубу за тем, как развиваются события.

К противотанковым пушкам присоединились орудия средних калибров, а затем заговорили и тяжелые гаубицы. В бой втянулась вся артиллерия.

От наблюдательного пункта командира полка до огневых позиций батарей было далеко — располагались они в нескольких километрах позади, — но Ширяев хорошо представлял все, что там делалось. Замковые, напружинившись, тянут рукоятки, наводчики резко дергают за шнур, горячие гильзы со звоном вылетают из казенника, а командиры взводов, все поторапливая, яростно выкрикивают: «Огонь! Огонь!»…

До траншей нашей пехоты танки не дошли — попятились. Автоматчики, пытавшиеся под их прикрытием развить атаку, отступили еще раньше. Сначала отстреливались, затем, не оглядываясь, бросив убитых и раненых, бежали кто куда, лишь бы выскочить из-под обстрела. Но спасения уже не было ни в землянках, ни в блиндажах, ни в других заранее подготовленных укрытиях. Русские артиллеристы перенесли огонь в глубь полосы обороны. Сокрушались инженерные сооружения, которые до этого казались неприступными крепостями: обваливались потолки в несколько бревенчатых накатов, крошился и разламывался бетон, не выдерживал металл…

За десять дней боев дивизия продвинулась почти на полтораста километров и в первых числах марта вышла на побережье Балтийского моря. Взаимодействуя с другими частями и соединениями, она нанесла фашистам огромный урон в живой силе, уничтожила десятки танков и самоходных орудий, минометов, полевых орудий. В районе Кольберга (ныне Колобжег) было отрезано и окружено почти тридцать тысяч гитлеровцев. Приказ Верховного Главнокомандующего о его взятии был опубликован 19 марта.

Сначала Ширяев приказ прочитал про себя, потом вслух. Бережно свертывая газету, сказал:

— Ну вот, и еще на одной операции поставлена победная точка. Теперь дух спокойно перевести можно.

Начальник штаба дивизии подполковник Иван Феоктистович Топоров засмеялся:

— Переводи не переводи, а операцию эту до-олго помнить будешь!

Кто-кто, а он-то отлично знал, каких невероятных усилий потребовали от командующего артиллерией бои за Померанию, как называли немецкие захватчики насильственно присоединенное к Пруссии польское Поморье. Прежде чем в Москве прогремели залпы в честь воинов, овладевших городом и портом Кольберг, дивизия заняла около двухсот населенных пунктов! За овладение городами Плате (ныне Плоты), Гюльцов (Гольчево), Каммин (Камень-Поморски) весь личный состав получил благодарность Верховного Главнокомандующего. Весть об этом первым привез в дивизию командир корпуса. Увидел Ширяева, подозвал к себе, крепко пожал руку:

— Передайте своим артиллеристам большое солдатское спасибо!

— Слушаюсь, товарищ генерал!

— Поблагодарите не только от моего имени, но и от имени наших товарищей по оружию — воинов Войска Польского. Для них выход к Балтике — событие огромнейшей важности.

Ширяев и сам видел, как радовались, как ликовали друзья-поляки. Родное Поморье вернулось к ним! Это такое счастье, сразу поверить в которое было просто невозможно. И чтобы лишний раз убедиться, что море действительно теперь принадлежит им, они снова и снова бросались во вспененные волны. И хотя вода в Балтике и в летнюю пору не отличается особо высокой температурой, они не ощущали холода — их согревала радость победы.

Ширяев не выдержал, тоже решил искупаться. Чистая, с голубым отливом вода, неторопливо накатываясь на песчаный берег, манила к себе, будто уговаривала шепотом: «Иди же ко мне, иди». И не было похоже, что совсем недавно здесь гремела артиллерийская канонада, вздымали горы воды тяжелые бомбы, раздавались крики и стоны бойцов, скошенных пулеметными очередями, бурели волны от обильно пролитой человеческой крови…

Как бы желая поскорее освободиться от тяжелых мыслей, Ширяев торопливо разделся — и бегом в море. Ледяная вода обожгла тело, сперла дыхание. Он нырнул, мощными толчками устремился на глубину. Вынырнул далеко от берега. Теперь ему не было холодно. Перевернулся на спину, как любил это делать на родной Мокше, прикрыл глаза. Чуть-чуть шевеля руками и ногами, лежал так до тех пор, пока до него не долетели неразборчивые слова незнакомой песни.

Глянул Ширяев на берег — а он усыпан польскими солдатами. Видимо, пришло крупное подразделение.

Павел Николаевич повернул обратно. Рядом с его одеждой, обхватив колени руками, сидел пожилой, седеющий капитан. Улыбнулся Ширяеву так, словно был ему если не двоюродным братом, то очень близким человеком. Восхищенно произнес:

— Ох и купаетесь вы, товарищ подполковник. Поди, волжанин?

— Почти. По крайней мере, река, у которой родился и рос, впадает в Суру, а та — в Волгу, — весело пояснил Ширяев. И сам полюбопытствовал: — А вы что, русский?

— Тоже почти, — в тон Ширяеву ответил капитан. — Мой дед, а может прапрадед, я уж точно и не знаю, когда-то давным-давно был сослан из Варшавы в Сибирь. Так что, как любила говорить моя покойная мать, мы совсем обрусели. Правда, языка родного не забывали…

Жолнежи заинтересовались: о чем это их командир ведет беседу с советским офицером? Придвинулись поближе, постепенно образовали плотное кольцо. Кто-то из них заметил на гимнастерке Ширяева, рядом с боевыми орденами, только что полученную польскую серебряную медаль «Заслуженным на поле брани». Естественно, такое не могло не вызвать еще большего любопытства. Высокий и тонколицый хорунжий, что ближе всех стоял к Ширяеву, поправил на голове конфедератку с одноглавым орлом и властно поднял руку, призывая сослуживцев к тишине. Что-то быстро и горячо стал говорить капитану. Тот внимательно слушал, согласно кивал. А когда хорунжий замолчал, пояснил Ширяеву:

— До войны, товарищ подполковник, он был в Люблине учителем, историю преподавал. После войны, если только, говорит, останется живым, опять вернется в школу и будет вести снова историю, рассказывать ребятишкам о таких вот, товарищ подполковник, как вы, советских воинах, что в самые тяжелые для поляков годины пришли с бескорыстной братской помощью, помогли освободиться из-под гнета фашистов.

Капитан перевел дыхание.

— Вот, товарищ подполковник, о чем говорил хорунжий. Ну а я со своей стороны целиком и полностью, как говорится, присоединяюсь к его словам. Что действительно может быть важнее, дороже, священнее помощи, которую оказывает сейчас Польше Советский Союз? Возьмите хотя бы наш полк. Разве он воевал бы так, как воюет теперь, если бы не советские офицеры-инструкторы? Знания, боевой опыт — все-все, что есть у них ценного, поучительного, все без остатка отдают польским жолнежам. Кстати, товарищ подполковник, один из них здесь, вместе с нами. Да вот он…

Ширяев проследил за взглядом капитана и увидел смугловатого офицера, чуть скуластое лицо которого показалось ему знакомым. Но кто он такой, вспомнить никак не мог. Однако стоило встретиться с глазами офицера — живыми и улыбчивыми, — стоило услышать его голос, как в памяти сразу четко и зримо встала картина не столь уж далекой давности.

…Прага. Берег Вислы. На той стороне реки — разграбленная, разрушенная, но не покорившаяся духом Варшава. Ширяев неотрывно смотрит на нее, прислонившись спиной к стене кирпичного амбара. И вдруг какой-то молодой польский офицер рывком затаскивает его за угол, а потом на чистейшем русском декламирует: «Тамбов на карте генеральной»…

Ну конечно же Синюков!

Ширяев позвал его. И пока Синюков шел, отметил, что тамбовский паренек здорово изменился. В его твердой походке чувствовались уверенность, внутренняя сдержанность и смелость, присущие человеку, побывавшему в бою. Заметил Ширяев и то, что Синюков уже поручник.

— Что ж ты, брат, а? Повысили тебя, вижу, в звании, и подойти не хочешь. Зазнался?

— Да что вы, товарищ подполковник, — лицо Синюкова расцвело в улыбке, отчего стало еще круглее. — Просто неудобно как-то…

— Неудобно? Это с земляком-то?

Пришел черед удивляться и капитану. Вскинул голову с курчавыми, по-военному коротко остриженными волосами. Серые глаза широко раскрылись. Отошел в сторону, чтобы не мешать им. Вслед за ним подались к воде и жолнежи, стали торопливо сбрасывать обмундирование.

— Вот, брат, как жизнь повернулась, — сказал Ширяев. — Ты русский, они поляки, а в одной семье. Думал ли, что такое когда-нибудь случится? Что вместо фуражки со звездочкой будешь носить, как сейчас вот, конфедератку с орлом?

— Разве во сне… Нет, товарищ подполковник, и во сне не снилось.

— Да-а… — протянул Ширяев и пристукнул ладонью по колену. — Скажи мне, только без утайки, тоскуешь по своим? Не чувствуешь себя среди них чужим, а? — Показал взглядом на жолнежей, которые, взявшись за руки, осторожно входили в бирюзовую воду и громко ахали и хохотали.

— Конечно, поначалу, когда присматривались друг к другу, всякое лезло в голову. Но это, повторяю, было на первых порах. А теперь… Для меня теперь каждый из них свой, близкий человек. Отличные парни! И воюют… Мы же с вами, товарищ подполковник, соседствовали не только на Висле. А и здесь, в этом городе, тоже. Сами видели.

— Воюют что надо, — согласился Ширяев.

— Вот! Словом, товарищ подполковник, в одном расчете мы. Есть у нас один сержант… Да вы, по-моему, тогда еще говорили, что он ваш земляк. Пятайкин. Помните? Сейчас он в медсанбате. Позавчера осколком по бедру полоснуло. Ну вот, этот сержант Пятайкин и капрал… — Синюков кивнул на солдата, самозабвенно хлеставшего руками по воде. — Пемпковский! Станислав! Капрал Пемпковский!

— Слухам, пане поручнику.

— Давай-ка сюда.

Тело капрала было покрыто крупными пупырышками, губы посинели, но выражение открытого добродушного лица говорило, что сейчас он — счастливейший человек.

— Ну-ка, Станислав, — попросил Синюков, — пробегись, согрейся, а потом расскажешь, как вы вдвоем с огнемищем[7] Пятайкиным германов колошматили.

— Это под Строковице-то? У разрушенной водокачки? Как вы напомнили, пане поручнику, мне сразу стало жарко, — засмеялся Пемпковский.

— Строковице? — переспросил Ширяев. — У водокачки? Стоп, капрал, стоп! Не в начале ли февраля?

— Девятого числа, товарищ подполковник. Тот день вовек не забуду. — Говорил Пемпковский по-русски свободно — с осени тридцать девятого до середины лета сорок второго жил в Союзе, в Бузулуке. — Настоящее пекло было.

Ширяев согласился: контратаку немцы предприняли отчаянную. Все силы, какие имели на этом участке фронта, бросили в прорыв. Пришелся он на стыке советских и польских артиллеристов.

— Верно, капрал, туго тогда было. И вам и нам. Но вам, пожалуй, особенно. Раз у водокачки были ваши огневые, видел я, как обрушились на них фашисты. Видел…

Без обычной артподготовки, но после яростного бомбового удара на батарею 8-го гаубичного артиллерийского полка, в котором служил Пемпковский, двинулись автоматчики, поддерживаемые двумя танками. Командиры взводов подали команду на открытие огня. И тотчас от гаубицы к гаубице понеслось:

— Орудие!..

— Орудие!..

Сотрясая воздух, прогремели первые выстрелы. Тут и там земля покрылась трупами. Особенно густо усеяли они снег перед водокачкой — то было дело рук номеров расчета Пятайкина.

Фашисты залегли.

— Что, гады, не нравится? — крикнул Пемпковский. Посылая в казенник ствола очередной снаряд, добавил: — Сейчас получите еще!

И тут почувствовал пробежавший по спине холодок: один танк повернул на их гаубицу. Вспарывая землю, от него тянулись оранжевые трассы пуль. Потом огнем сверкнула пушка. Тугая, горячая волна ударила в лицо, и было удивительно, как Пемпковский устоял на ногах.

Пьяные автоматчики, те, что остервенело лезли на водокачку, получили передышку: гаубица больше их не косила. Она вела стрельбу только по танку. А он, словно заговоренный, оставался неуязвимым. Чертыхнувшись, Пятайкин положил руку на плечо наводчика:

— Дай-ка я…

Прильнул к прицелу, поймал в перекрестие танк, нажал на спуск. Снаряд угодил в лобовую часть, высек сноп искр. Массивную броню он не пробил, да и не мог пробить, ибо снаряд-то был осколочно-фугасный.

— Врешь, «тигр», врешь! Все равно и тебе обломаем зубы, — прохрипел Пятайкин, проворно орудуя подъемным и поворотным механизмами. На этот раз гаубицу навел под обрез башни.

Пемпковский впился взглядом в наползающий танк. Хлестко ударил выстрел. «Тигр» скрылся в дыму, затем все осветилось изнутри, сотряслось от взрыва: башню, будто яичную скорлупу, швырнуло вверх. В тот же миг в нескольких шагах от Пемпковского оборвала свой полет тяжелая мина. Его ударило всем телом о станину орудия, перед глазами поплыли разноцветные круги… И он уже не видел, как, взбешенные большими потерями, гитлеровцы бросили в бой новые силы и вокруг гаубицы забушевал огненный смерч. Не слышал, как с протяжным стоном упал смертельно раненный наводчик. Не стало подносчика снарядов…

Когда Пемпковский пришел в себя, не сразу понял, где он и что с ним произошло. В голове гудело, из ушей сочилась кровь. Попытался подняться на ноги — они, будто ватные, сразу же подкосились. И все-таки он успел рассмотреть и осознать: пьяные автоматчики рвались напролом к водокачке. Возле гаубицы остался один Пятайкин. Сам подносил снаряды, сам заряжал орудие, сам стрелял. Преодолевая жгучую боль, Пемпковский пополз к своему командиру…

— Германов-то мы расколошматили, — говорил теперь капрал, — но и нам с паном огнемищем тоже крепко досталось. Его тогда тяжело в плечо ранило. А он еще шутит: плюнь, говорит, на царапины, до свадьбы заживут. Свадьбу же обязательно справим. Германы-то, холера ясна, на ладан дышат…