К 22 апреля стало ясно, что Берлин падет, если не будут сняты все войска с Эльбы для переброски против наступающих русских. После совместного совещания Гитлера и Геббельса со мной и Йодлем было решено: 12-я армия оставляет против американцев слабые арьергарды и наступает против русских войск, окруживших Берлин.
Миллион двести тридцать шесть тысяч артиллерийских выстрелов только за первый день наступления! Грохот стоял такой, что даже Ширяев, бывалый пушкарь, привыкший вроде бы к любым канонадам, на какое-то время потерял слух. Правда, поначалу не заметил этого, лишь когда пришел к противотанкистам и стал разговаривать с командиром батареи Михаилом Толкачевым, то понял — случилось неладное, и попросил:
— Громче, капитан, громче!
Тот прокричал в самое ухо:
— Чуете, говорю, товарищ подполковник, краской пахнет? Горячо! Стволы орудий раскалились, рукой дотронуться нельзя.
О том, почему командующий артиллерией оказался именно здесь, на огневой позиции батареи, Толкачев не спрашивал. Такой характер у подполковника: в особенно трудные минуты он появляется на самых опасных участках. А разве истребители танков бывают на безопасных? Их место всегда там, где ожидается танковый удар противника. А тот, кто попадал под него, знает, что это такое.
— Выходит, капитан, я не ошибся: жарко у вас?
— Еще как, товарищ подполковник. Словно ошалели фрицы. Прут и прут. Дадим по морде — откатятся, а потом опять…
— Сколько атак отбили?
— Четыре. И еще, думаю, будет. Так что, товарищ подполковник, вы бы поосторожнее…
Смеясь одними глазами, Ширяев сказал:
— Серьезно, капитан? Вот спасибочко! А то ведь мне и невдомек!
В словах, а особенно в их тоне, столько неприкрытой иронии, что Толкачев тоже рассмеялся, замахал руками: ладно, дескать, молчу. В душе-то любил и уважал командующего артиллерией именно за это: координируя действия артиллеристов и минометчиков, организуя их взаимодействие с пехотинцами и танкистами, он терпеть не мог, когда того не требовалось, отсиживаться на наблюдательном пункте. Едва представлялась возможность, мчался на огневые позиции. Здесь, говаривал, не только своими глазами вижу обстановку, но и чувствую бой. Верно, без надобности на рожон не лез, зато когда требовалось — рвался в пекло.
В противотанковой батарее Ширяеву на первый взгляд задерживаться было незачем. Обязанности свои тут артиллеристы изучили отлично, выполняли их безукоризненно, моральной стойкостью обладали надежной. Словом, какого-либо повышенного беспокойства не вызывали, умели постоять в бою не только за себя, но и за тех, кто сражался рядом с ними. Все это Ширяев знал хорошо. Однако было ему известно и другое: в каких-нибудь полутора-двух километрах от района, где толкачевцы заняли огневые позиции, противник сосредоточил довольно крупные силы. Разумеется, неспроста. Наверняка попытается нанести удар. И вот выяснилось: так и есть.
Ширяев связался по рации с гаубичными батареями, сообщил нужные координаты. Но пока там готовили данные для стрельбы, фашисты начали очередную, пятую по счету, атаку. Впереди, из-за косогора, с быстро нарастающим треском моторов вырвались мотоциклисты.
Глуховатый голос Толкачева мгновенно привел подчиненных в движение:
— Ор-рудия — к бою, пулеметчики — огонь!
Грохот. Вой. В уши ударил воздух. Полыхнул разрыв перед головным мотоциклом, и он словно провалился в пустоту. Но на его место, к еще дымящейся воронке, уже выскочил следующий мотоцикл, чтобы почти тут же тоже превратиться в искореженный кусок металла…
Противник открыл ответный огонь из пушек. Выползли скрывавшиеся дотоле в лощине за косогором танки. Будто принюхиваясь, водят туда-сюда стволами, выплевывают синеватые молнии. Между танками мельтешат цепочки пехотинцев. Сверкают касками, что-то орут и строчат, строчат, прижимая к животам автоматы.
«Чив! Чив! Чив!» — сверлят воздух пули.
«Та-та-та-та-та!» — захлебываются пулеметы.
«Пи-и-и-у!» — нарастает стремительно вой мины и резко обрывается: бах! Потом все чаще и уже совсем рядом: «Пи-у! Пи-у! Бах! Бах!..»
Вместо того чтобы схорониться в укрытии, Ширяев вплотную придвинулся к орудиям.
Гитлеровцы продолжали наседать. С потерями не считались. Ожесточились. Или, может, снова пьяные. Больше, правда, не орали. В промежутках между выстрелами и разрывами теперь был слышен лишь один надрывный голос: «Шнель! Шнель!»
И в ответ ему:
— Огонь! Огонь! Огонь!
Ослепительные вспышки. Грохочущие разрывы. Как всегда в подобных случаях — черные столбы земли, клубы едкого дыма.
Вражеская пехота не выдержала, залегла. Атаку танков тоже удалось отбить. Один горел метрах в сорока — пятидесяти от огневой позиции. Еще три чадили подальше. Остальные повернули обратно, снова скрылись в лощине, но, как оказалось, ненадолго. Поддерживаемые самоходками, не прекращая пальбы из пушек и пулеметов, стали опять надвигаться на противотанкистов. А у них уже и снаряды на исходе. И номера в расчетах заметно поредели. Но нет, не дрогнули, не отступили толкачевцы. На помощь подоспели гаубичные батареи. Те самые, что вызвал Ширяев. Перед фашистами поднялась стена смерти. Наткнувшись на нее, многие тут же и полегли. Уцелевшие поспешно откатились. Атаку больше не возобновляли. Силы их иссякли.
К Ширяеву, только что распорядившемуся, чтобы гаубицы прекратили огонь, подошел Толкачев. Он еще не остыл от боя, на измазанном пороховой копотью лице жаркими угольками полыхали глаза. И голос, охрипший от непрерывных команд, возбужденно подрагивал:
— Спасибо, товарищ подполковник!
— Что-о? — Ширяев изумленно уставился на капитана. — Спасибо? Мне? Это что же, новые порядки: не начальник подчиненному, а подчиненный начальнику объявляет благодарность?
Толкачев смутился. Сначала смутился. А затем, когда Ширяев вдруг притянул его к себе и чмокнул в чумазую щеку, и вовсе растерялся.
— Т-товарищ подполковник…
— Милый Миша, это вам спасибо, всем, всей батарее! Сегодня же составьте список отличившихся и без задержки мне. Всех, кто достоин правительственной награды. Ясно?
— Ясно, товарищ подполковник!
— То-то. А то, видишь ли, мне благодарность. Ну, бра-ат…
Ширяев осекся. И буквально в одно мгновение стал неузнаваем. Побагровели, резко выступили скулы, под туго натянутой кожей нервно забились желваки, глаза потемнели. Ничего не понимая, Толкачев проследил за взглядом подполковника. Вон, оказывается, в чем дело. Заряжающий второго орудия ефрейтор Климов, чуть склонив набок перевязанную окровавленным бинтом голову, вел двух пленных гитлеровцев. Один шел сгорбившись, кое-как переставляя подгибающиеся от страха ноги, другой, уже немолодой фельдфебель, твердо уверенный, что их никто не тронет, шагал подчеркнуто небрежно, вразвалку. И откровенно радовался: смерть обошла стороной. А то, что несколько русских артиллеристов убито и тяжело ранено и кто-то, может быть, им, его не беспокоило. Главное, он остался жив. О-о, зер гут!
— Идемте, капитан, — сдавленно проговорил Ширяев. — К вашим орлам идемте.
Толкачев догадался: подполковник боится. Его душит гнев, и он боится, что не выдержит, испачкает руки об этого нахального и надменного фельдфебеля.
Гнев и ненависть пепелили сердце Павла Николаевича с первых минут войны.
…В тот день, когда фашистские полчища хлынули через наши рубежи, артиллерийский дивизион капитана Ширяева располагался под Гродно. Подобно бойцам других частей, находившихся на государственной границе и принявших на себя первые удары врага, подчиненные Ширяева мужество проявили невиданное, стойкость неслыханную. Однако силы оказались слишком неравными. Пришлось артиллеристам и отступать, и пробиваться из окружения сначала в составе соединения, затем не очень-то многочисленной группы, а потом рядом с Ширяевым осталось всего несколько человек. Один из них, раненный в горло, выплюнув сгусток крови, спросил:
— Что будем делать, комдив?
— То же самое, что и до этого: биться! Биться до тех пор, пока дышим!
В сумерки вышли из леса на широкую, хорошо укатанную дорогу. Там, где она круто сворачивала к Неману, из-за которого доносилась приглушенная артиллерийская стрельба, Ширяев решил устроить засаду. Правда, их всего трое — днем, при стычке с гитлеровцами на хуторе у безымянного торфяного озерца, потеряли четверых бойцов. Но какое это имеет значение, что только трое? Они дома, они на родной земле. Тут каждое дерево — их союзник, каждый куст — защитник.
Вдали послышался гул моторов.
— Сколько машин, ребята?
— Две или три, комдив.
— Гранаты! — скомандовал Ширяев.
И запоздало спохватился: гранат-то всего четыре. Хорошо, если действительно идет не больше трех машин. Они быстро приближаются. Уже показались из-за поворота. Две! Обе легковые. Дорогу ощупывают подфарниками: сумерки сгустились.
Головной автомобиль Ширяев пропустил. Вперед выдвинулись раненный в горло младший лейтенант Ануфриев и его напарник. Они и встретят первую легковушку. А когда подошла вторая, Ширяев стремительно выбежал из-за кряжистого дуба и взмахнул рукой. Полыхнул огненный шар, рванул тугой взрыв. Словно ударившись о каменный барьер, машина пронзительно заскрежетала, накренилась и боком сползла в кювет. Ширяев бросил вторую гранату. Для надежности. А впереди почему-то взорвалась только одна граната, зато автоматы строчили вовсю. Но вот они замолкли и стало тихо. Подозрительно тихо. Слышалось лишь легкое потрескивание горевшего автомобиля. Пламя выхватывало из темноты ближние кусты и деревья, но бойцов видно не было.
— Эгей, ребята, где вы?
Никто не ответил.
Предчувствуя недоброе, Ширяев поспешил на выручку.
— Эгей!
Не с дороги, а из леса глухо и негромко откликнулся Ануфриев:
— Здесь, комдив…
Ширяев нашел его на крохотной поляне. Стоял на коленях перед неестественно вытянувшимся на траве товарищем. Не сам пришел и лег — Ануфриев принес и положил. Уже мертвого.
— Как же так, брат, как же?..
Первым гранату бросил Ануфриев. Упала лучше не надо — под передние колеса машины, но, на беду, не разорвалась. Граната же его товарища немного не долетела. Полоснули из автоматов. Водителя уложили сразу, а пассажиры уцелели, отстреливаясь, кинулись к лесу. Отбивались до последнего. От последнего и пал боец.
Похоронили его между двух берез. Склонившись над свежим холмиком, стояли молча. Потом Ширяев глухо сказал:
— Прощай, товарищ. Дорогой ценой, страшно дорогой заплатят за тебя фашисты. Прощай…
Обращался Ширяев к одному, а думал и о других, о тех, кого потерял в этих нескончаемых лесах и непроходимых болотах. От самого Гродно тянутся могилы его боевых друзей. Еще недавно плотный, мускулистый, румяный, он похудел, осунулся, возле губ прорезались морщины. Но больше всего изменились глаза. В глубине зрачков зажглись и уже не меркли холодные синеватые огоньки, и тот, кто видел их, понимал, какая непреоборимая ненависть сжигает этого человека, как мало хорошего сулит оккупантам встреча с ним.
Видимо, вот эти острые, как бритва, синеватые огоньки и заставили офицера-кадровика, с которым вскоре после выхода из окружения состоялась продолжительная беседа (Ширяев назначался начальником штаба вновь формируемого полка), сказать:
— Вижу, капитан, вы сполна познали, кто такие фашисты. И как воевать, учить вас не надо. — Безымянным пальцем кадровик поправил металлическую дужку очков с выпуклыми стеклами, за которыми теплились добрые, умные глаза. — Только помните: вы русский, вы советский. Бейте жестоко, но не будьте жестоки.
На шее Ширяева вздулись вены, взгляд потемнел.
— Не беспокойтесь, я не буду вешать их детей. Не буду насиловать девочек. И стариков, старух давить танками, сжигать живыми в запертых домах тоже не буду. Но, но… — Его душил гнев, слова застряли в горле…
Пройдя полсотни шагов, Ширяев с Толкачевым остановились возле группы бойцов, облюбовавших после трудного боя разметанный стог сена. Кто лежал, блаженно вытянувшись во весь рост, кто сидел, обхватив руками колени. А один русоволосый сержант, с нежным, как у девушки, лицом, стоял на коленях и задумчиво теребил в зубах сухую былинку. Он-то и заметил первым офицеров и, проворно вскочив, хотел заставить сделать то же самое сослуживцев. Ширяев опередил его:
— Вольно, вольно, хлопцы. Отдыхайте. О чем речь, если не секрет?
— Да вот, товарищ подполковник, прикидываем, как теперь поведет себя фриц, когда получил по зубам.
— И как же у вас получается?
— Думаем, покатится.
— Покатится? — вступил в разговор Толкачев. — Но сами же видите: ни одну позицию, ни одну полосу, ни даже вот этот паршивый хуторишко фашисты без боя не отдают.
И тут заговорили все сразу:
— А чего нам хуторишко, товарищ капитан? Даешь Берлин!
— В придачу с Гитлером!
— Эк замахнулся! А Геббельса еще не хочешь? До него, чай, до Гитлера-то, мно-ого охочих…
— И ты тоже, Фесюк?
— А что я, рыжий? Я бы ему, сукину сыну…
— Фесюк, не погань собак!
Слушал Ширяев бойцов и, посмеиваясь про себя, радовался. Отличное настроение у ребят! С таким настроением воевать можно. И столице фашистской Германии уже никуда не деться — откроет ворота. И Гитлеру не отвертеться — перед всеми народами ответ держать будет. И с его приспешников спросят, без скидки спросят. И никакие потуги их уже не спасут…
А потуги, чтобы как-то придержать, смягчить надвигающуюся катастрофу, гитлеровское командование предпринимало отчаянные. Понимая, что все равно не устоять, решило: пусть Берлином и всеми центральными областями Германии овладеют американцы с англичанами, а не Красная Армия. И, не колеблясь, открыло центральный участок своего западного фронта, что позволило 1-й и 9-й американским армиям почти беспрепятственно двигаться к Берлину. В то же самое время военная верхушка третьего рейха прилагала колоссальные усилия для укрепления восточного фронта. Уже с февраля 1945 года вдоль западных берегов Одера и Нейсе полным ходом шло строительство оборонительных рубежей. В огромном количестве стягивалась сюда живая сила, боевая техника.
Но теперь ничто уже не могло остановить советские войска. Они значительно превосходили противника по численности, неудержимым и всесокрушающим был их наступательный порыв.